Другой пример — наш гарнизон «Мачо и Монте». Это не просто сумма 100 солдат, а много больше. «Можно заменить даже всех этих солдат другими, но сама спецбригада это изменение переживёт», — говорил генерал, который всегда гордился ею. Форма солдат этого гарнизона — обычная одежда наших крестьян, на голове соломенная шляпка, и мачете за поясом или в объятиях рук, как носят крестьяне своих новорождённых. Так они носят мачете, готовое к бою против человека или природы, всегда под рукою и уничтожающее быстро и беспощадно.

Сознание «Мачо и Монте» — классовое и принадлежащее народу, который составляет этот класс, сознание, которое позволяет нам жить в ритме его истории, думать её масштабами, терпеливо вести переговоры с оптимизмом, вытекающим из принципов Омара.

Глава 12. Обострение или переговоры?

Я довольно много писал о Никарагуа и напишу ещё. И мало — о Договорах по Каналу. Это кажется несправедливым, непропорциональным. Но, на мой взгляд, тут надо учесть две вещи.

Во-первых, не мы решаем, что нам запомнится и что нет. Фрейд писал, что не существует невольного забвения. Что, если человек забывает что-то, тому есть причина. И поскольку мы не знаем причину, мотив, из-за которого мы забыли это, то это как бы и не существует.

Конечно, можно «начать вспоминать». Мне лично это не нравится. Это как начать копаться в баках с мусором. Или готовиться к смерти и собирать свой багаж для поездки в «никуда». Это как плохое предзнаменование.

С некоторых пор меня часто в минуты расслабления посещают воспоминания, проходящие парадом по сердцу хаотично и беспощадно. Я даже не удивляюсь, когда вдруг всплывает какое-то воспоминание не из моей жизни. Интересно, что у людей появляется чувство, что воспоминания возникли из забытья. Но тогда для чего и куда они движутся? И отчего всплыли?

И во‐вторых, причина, по которой я пишу больше о Никарагуа, моё убеждение в том, что для истории региона и Панамы большее значение имела поддержка генералом никарагуанской революции, чем заключение Договоров по каналу, которые неизвестно ещё к чему приведут.

Да и сама концепция генерала, и методология проведения переговоров, образующие теоретическую и практическую часть его политики, лучше иллюстрируются на примере поддержки им никарагуанской революции, чем на примере переговоров по каналу.

Ему не нравилось посещать Зону Канала. Как будто там была закопана какая-то мерзость. Только в конце жизни он пару раз побывал там, о чём я расскажу ниже. Всякий нормальный панамец, гордящийся быть панамцем, испытывает там, находясь будто в доме у янки, некий комплекс. Не знаю, какой этот комплекс, и не хочу знать какой, но там ты чувствуешь себя плохо, всем своим телом, каждым кусочком одежды, будто кто-то смотрит на тебя как на ничтожество.

Тогда там было неприятно бывать. Сейчас уже не так. По крайней мере, в тех его пространствах, которые благодаря Договору уже переданы Панаме.

Поэтому Габриэль Гарсиа Маркес в своей речи при вручении ему Нобелевской премии уже мог сказать, что Торрихос вернул панамскому народу чувство достоинства.

Разумеется, у нас много и тех, которые всегда чувствовали себя хорошо на территориях зоны. Они учатся там, играют, мечтают выйти замуж за гринго, мимикрируют под них. Но я не о них.

Довольно давно мы были с группой кинематографистов Университета у генерала в Фаральоне. Там были Педро Ривера, Хавьер Медина, Рафаэль Жиро, я и, кажется, ещё Луисито Франко. Генерал лежал, раскачиваясь в своём гамаке, но вдруг встал и рассказал нам сценку из своего детства. Он и его мама приехали в Панаму автобусом, и когда они шли через Зону Канала, американец-полицейский остановил их и грубо, неуважительно обошёлся с его матерью, которую Омар невероятно обожал… Тут генерал вдруг замолчал.

И мы увидели, что он заплакал! Это был такой мужской, но настоящий плач, его лицо сморщилось и было ужасным. Мы все, увидев это, сами чуть не расплакались. Генерал, благодарный за это понимание с нашей стороны его чувств, сказал: «Ничего, я хоть и плачу, но целюсь ещё хорошо». Неважно, что сказал бы Фрейд об этой сцене, но я никогда не забуду её.

Верю, что это его детское воспоминание было одной причин его нежелания посещать Канал. И доказательство того, почему он считал, что одни только Договоры по каналу ещё не принесут нам свободы. Потому и после подписания этих Договоров он не любил его посещать.