Читаем Могильщик кукол полностью

Тогда Бен был не в состоянии отличить плохое от хорошего. Он даже не знал различия между жизнью и смертью. Он различал лишь движение и неподвижность. Были существа и предметы, которые не могли сами двигаться, и другие, которые двигались и вдруг переставали это делать. Как те куры, пойманные им для матери, как цыплята, гусеницы и жучки, перестававшие шевелиться, побывав в его руках. Тот факт, что человек тоже мог перестать двигаться, замереть и вскоре после этого исчезнуть под землей, произвел на него новое и неизгладимое впечатление. И после случившегося цирка не стало.

И хотя он не мог мыслить, как другие, он все-таки сумел установить связь между тем, что случилось той ночью, и тем, чего потом не стало. Мать называла это «руки прочь». И оно звучало для него как нечто дурное и запретное. И теперь тут лежала Бэрбель, дрыгала ногами, пиналась и произносила те же слова, которые в предсмертном ужасе кричала Алтея Белаши.

Членов семьи он поделил на тех, с кем ему приятно, и тех, кто причиняет ему боль. Отец нес с собой только боль. Анита тоже, когда их никто не видел, она нередко поколачивала его, если он слишком ей надоедал. Ради старшей сестры он не пошевелил бы и пальцем. За мать, пусть его хоть сотню раз поколотит отец, он готов был пострадать, даже если она и причиняла ему иногда боль. А Бэрбель означала для него подаренную конфетку или поглаживание по шевелюре. Ради нее он поднял с земли камень.

Уве фон Бург вдруг ощутил острую боль в спине. Вскоре последовал сильный удар в затылок. С трудом поднявшись, он услыхал совсем рядом резкий окрик:

— Руки прочь!

Уве осторожно пощупал ушибленное место на голове, ощутил на пальцах липкую влажную массу и отчасти с удивлением, отчасти с ужасом заявил:

— Идиот, ты мне башку пробил.

Для Уве это было слишком. При всей любви и страсти, ему не хотелось рисковать головой, позволить разбить себе черепушку ради девушки, которая, по-видимому, была действительно слишком молода для него.

Он распрощался с Бэрбель прежде, чем до нее дошло, что случилось. Заплаканными глазами она посмотрела ему вслед и вскочила в надежде задержать. Но Уве не собирался больше участвовать в «развитии серьезных отношений». Он вышел на дорогу, сел на мопед и был таков.

А Бен остался. Глядя исподлобья, с гримасой неуверенности, он спросил:

— Прекрасно делает?

Похвали она его в сложившейся ситуации, погладь по щеке, и не было бы тринадцать лет спустя того ужасного лета. Я в этом уверена. Но я не хочу предвосхищать события и делать поспешные выводы, мне претит во всем случившемся обвинять пятнадцатилетнюю девочку. При том, что Труда уничтожила в печке важные доказательства, а полиция Лоберга не сочла нужным проинформировать прокуратуру об исчезновении Марлены Йенсен, а также не удосужилась даже проверить, действительно ли Свенья Краль затерялась среди кельнских наркоманов. Зная все эти факты, было бы несправедливо спихивать вину на Бэрбель. Но в одном не могу ее оправдать — в реакции, давшей толчок к случившемуся в будущем.

Когда Бэрбель поняла, кому она обязана столь быстрой переменой отношения Уве фон Бурга, она набросилась на брата. По интенсивности гнев ее был сравним с болью от потерянной любви. Уже ее первые удары ни в чем не уступали побоям Якоба. Сначала Бен по привычке покорно терпел. От четвертого или пятого удара попытался увернуться. Защищаясь, закрыл руками голову. В руках у него еще оставался камень. Из-за поднятой руки создалось впечатление, что он может им ударить.

Тогда Бэрбель огляделась в поисках оружия, нашла в траве толстый, длиной в руку сук и снова набросилась на брата. Когда она перестала его колотить, он уже не мог стоять. Он лежал на животе возле одеяла и даже не пошевелился, когда Бэрбель, громко всхлипывая, убежала прочь.

Более часа пролежал он, оглушенный болью, возле шерстяного покрывала, рядом с шахтой. Только благодаря положению на животе он не захлебнулся кровью. Нос и язык сильно кровоточили, а веки так опухли, что глаза почти не открывались. На подбородке, на лбу и на висках зияли раны. На правой щеке остался глубокий шрам от маленького камня в колечке, выигранном Бэрбель в автомате со жвачками, которое она постоянно носила как знак любви всей своей жизни.

Бэрбель побежала в сарай, бросилась в солому и стала рыдать, стенать, шепча имя Уве фон Бурга и одновременно осыпая проклятиями того идиота, из-за которого все приключилось; со всей страстью пятнадцатилетней души она желала ему смерти от чумы или другую ужасную кончину.

После десяти — тем временем уже стемнело — в сарай вошла Труда, искавшая Бена, увидела на соломе заплаканную дочь и попыталась узнать, кто ее довел до такого состояния. Из обрывочных слов «Уве… взял и уехал…» Труда сделала вывод, что старший сын Иллы и Тони обошелся с Бэрбель так же, как со многими другими девушками до нее.