Читаем Могильщик кукол полностью

— Злость тут ни при чем. Я всегда задавался вопросом: почему он заступается за мальчика? Подумать только, он еще учил меня, как я должен воспитывать собственного сына! Но, поверь мне, Бог тому свидетель, я бил Бена без всякой охоты. К сожалению, это была единственная возможность отучить его от некоторых вещей и втолковать кое-что, ты сама знаешь, что я имею в виду. И тут возникает некто и говорит мне, что не может на это смотреть. А что он сам делал тогда? Не просто смотрел, он отдал приказ. И как ты думаешь, какие приказы он отдавал бы сейчас, если бы те времена так и продолжались? Он приказал бы умертвить Бена с помощью инъекции, как это сделал Вильгельм Альсен с маленькой Кристой. Лично позаботился бы об этом твой дорогой, хороший Хайнц. У меня в голове не укладывается, что такой, как он, мог резко измениться.

«Вероятно, когда-то он пожалел о своем поступке», — подумала Труда. Ей едва хватало воздуха.

— Вероятно, он захотел каким-нибудь образом загладить свою вину. Согласись, такое возможно. В то время он действительно был еще совсем юным. А когда повзрослел и поумнел, он осознал, вероятно, всю тяжесть своего преступления.

— Возможно, — безрадостно ухмыльнулся Якоб. — Что ты только что сказала о прощении? Похоже, что ты как раз и собираешься его простить?

— Нет, — измученным голосом сказала Труда. — Это не так. Просто… Я думаю, что если когда-то он пожалел, понял и раскаялся, тогда нужно…

Она запуталась, не зная, как ей выразить свои мысли. Когда-то Хайнц Люкка должен был пожалеть о содеянном, наверняка пожалел. Когда-то Хайнц должен был понять, каким тяжелым преступлением было приказать тем двоим убить Эдит Штерн. Его охватило глубокое раскаяние, и он захотел, чтобы такого никогда не было. И так как прошлое невозможно изменить, он стал нежно заботиться о Бене. Забота о мальчике стала для него искуплением греха — его челобитьем, молитвами «Отче наш» и к Деве Марии. Так должно было быть.

Потому что в противном случае… Если Хайнц Люкка только для одной определенной цели купил, плитками шоколада и приветливостью, сердце Бена… только по одной причине защищал его от всех подозрений и заботился о том, чтобы душевнобольной мальчик остался дома… Потому что Хайнц Люкка, если только он полностью не изменился, в настоящее время не смог бы найти никого, кому можно было бы отдавать такие приказы…

Словно кузнечным молотом ударило Труду по голове. Потому что Хайнц Люкка, вероятно, как и его отец, не любит сам марать руки, зато с воодушевлением смотрит, как это делают другие. И пожалуй, он лишь тогда пришел к мысли, как можно использовать Бена, когда она рассказала ему о кошке Хильды Петцхольд.

Испачканная кровью сумочка! Два отрезанных пальца! И Хайнц Люкка говорит: «Ты все прекрасно сделал, Бен. Теперь нужно так же прекрасно все закопать».

Господи, не покинь нас, взмолилась Труда. Только не это! Ни один человек не способен сделать нечто подобное — выдрессировать убийцу. Как за последнюю соломинку Труда ухватилась за эту мысль, чтобы окончательно не впасть в отчаяние.

— Все-таки Хайнц кое-что для тебя сделал, — напомнила она Якобу. — Он подыскал тебе работу в магазине строительных товаров.

Ухмылка Якоба погасла, он пожал плечами:

— Это еще не означает, что я не могу сказать то, что думаю.

— Конечно, — согласилась Труда, прислушиваясь одним ухом, не раздастся ли шум на лестнице.

До возвращения Якоба она более часа уговаривала Бена остаться дома. Обещала большую порцию мороженого и торт, если только он останется дома. Говорила ему, что одной ей будет очень больно и ужасно страшно. И конечно же, он этого не хочет. Ведь он ее хороший Бен, самый лучший. Кажется, подействовало. Собственно говоря, его надо было искупать, но было уже слишком поздно, к тому же купала она его обычно по утрам.

Незадолго до одиннадцати Труда в сопровождении Якоба поднялась наверх. Она еще раз бросила взгляд в комнату Бена. Сын лежал на кровати с матерчатой куклой в руке и даже не шелохнулся, когда она ненадолго зажгла в комнате свет. Труда решила, что он крепко спит, и, немного успокоенная, но по-прежнему с тяжестью на душе, вышла и закрыла за собой дверь.

В спальне Якоб продолжал рассказывать. Хотя он жутко устал и тему Дитера Клоя собирался отложить на следующий день, все же в двух словах он обрисовал Труде, что слышал в трактире Рупольда о сыне Бруно и почему Вольфганг Рупольд попросил его подвезти вторую Эдит Штерн.

Труда едва отвечала. Если она что-то говорила, все крутилось вокруг Хайнца Люкки, и речь ее была такой сумбурной, что Якоб не понимал, что она хотела сказать. Но одно он отчетливо понял: что в своем желании мести зашел слишком далеко. Он ни в коем случае не хотел, чтобы после его рассказа Труда стала такой растерянной и неразговорчивой. Его намерением было встряхнуть ее, не более того.

* * *