Читаем Мне 40 лет полностью

Была даже история про то, как в советской гостинице на диване в номере лежали два кипятильника, спутавшись проводами. В стакан сунули один, в розетку включили второй. Когда очнулись, диван вовсю горел. Принесли ножовку, распилили на кусочки, вынесли на помойку в дипломатах.

— Кажется, у вас тут был диван.

— Думаете, мы его съели?

— Но ведь был диван.

— Наверное, его вынесли, спросите у дежурной.

Летом 1982 года мы первый раз попали на турбазу. (Весь предыдущий отдых происходил в квартире Сашиных родителей.)

Приезжая на пряную, знойную, набитую красками и съедобными запахами Украину, дети обязательно заболевали воспалением лёгких. Был застой, и никто из нас не знал, что город отравлен химической промышленностью. Позже, при Горбачёве появились «зелёные», и выстроилась цепочка: Сашина младшая тётя была директором одного из отравляющих комбинатов, Сашина мама возглавляла группу депутатов области, а Сашина старшая тётя лечила отравленных детей.

— Антонина Алексеевна, — взывала я к свекрови. — Почему вы не поднимете вопрос о состоянии экологии?

— Не будь смешной, Маша, — отвечала свекровь. — Ну, я пойду одна против областной администрации. И что? Меня тут же выпрут из депутатов, и ничего не изменится.

Итак, мы оказались в сосновом лесу на турбазе, Днепр плескался рядом, дети были здоровы и счастливы, а я тосковала по Москве и возлюбленному. В условиях города можно было перезваниваться, отсюда — нет. Жуткая публика портила своим видом пейзаж. Что же они постоянно делали со своими детьми! Бесконечное «Нельзя!», «Не смей!», «Не трожь!», «Не пачкайся!», «Не бегай!». Непременная часть провинциального украинского вида: мать, волокущая за руку нарядного рыдающего ребёнка. Крик собственного ребёнка не режет ей ухо, только когда в мизансцену включаются прохожие, ей становится неудобно. Но «неудобно» она понимает не как сигнал выяснить и разрешить причину плача, а как порчу внешнего вида. И тогда она начинает лупцевать его с целью заткнуть. Вмешиваться в этот процесс бессмысленно, разбудить в ней что-то человеческое нереально.

Основная проблема материнства — понимание женщины, что в лице ребёнка она имеет дело с суверенной личностью. Но это возможно только при осознании собственной суверенности, а любая советская баба несёт на себе такой груз цензуры родителей, двора, коллектива, что в неравном бою с ними находит силы только на то, чтобы, встав на цыпочки, сдавать ежедневный бессмысленный зачёт по имени «всё как у людей».

А ещё, перед тем как заселиться на турбазу, мы с мужем зашли на работу к его тёте, заведующей отделением отоларингологии в местной больнице. Обсудили дела, Саша показал тёте связки, а вокалиста хлебом не корми, дай полечить горло. И она попросила: «Кстати, подержи-ка мне девочку. Надо сделать одну процедуру, знакомые попросили, а то все медсёстры ушли».

Вошла девочка лет семи с мамой. Маму отправили за дверь. Девочка уселась на колени Саше, а тётя сказала сладким голосом:

— Сейчас я тебе, заинька, горлышко помажу. А ты, Саша, держи крепче.

Потом помыла руки, надела перчатки и полезла девочке в горло витиеватой железякой. Я не концентрировалась на этом, но вдруг девочка выдала такое усилие, что они вместе с Сашей чуть не опрокинулись со стула, и ужасно закричала, а тётя выбросила в лоток что-то выдранное из горла. Вбежала мама девочки, суетясь, начала благодарить и утаскивать кричащую, белую от страха дочку. Мы с мужем были в шоке.

— Что это такое? — спросила я.

— Ничего особенного. Знакомые попросили девочке удалить аденоиды, — ответила тётя, моя руки.

— А почему без обезболивания?

— А это не больно. Она просто испугалась, — ответила тётя.

— Ей было очень больно, — сказал Саша. — Я еле удержал её.

— Тебе показалось. И вообще, у нас инструкция есть о том, что ей не больно. Нечего тут московские порядки наводить. Лучше своих приведите, а то они из простуд не вылезают, — напомнила тётя.

— Чтобы с ними была та же живодёрня? — спросила я.

— Ну, они же мне родственники. Им сделаем в лучшем виде, с обезболиванием и отдельной палатой.

История впечатлила. Мне всё время снилась кричащая девочка. Я тосковала и страдала среди ослепительных пейзажей и громогласных грубых соседей так сильно, что пьеса «Уравнение с двумя известными», которую я написала за этот месяц, оказалась чернее украинской ночи.

Я написала триллер. Но это был феминистский триллер, а этого слова тогда ни я, ни страна не употребляли. На пятом этаже ВТО сидели машинистки и держали чёрный рынок драматургии. Пьесы с цензурным разрешением распространял кондовый ВААП. Такие совковые кирпичи, рекомендованные министерством для постановки в театрах. Они оседали мёртвым грузом, их никто не читал. Разве что для «датских» спектаклей — спектаклей к датам — выуживалась какая-нибудь совковая мертвечина. Вся московская и командировочная театральная общественность бегала в крохотную комнатку машинисток за новеньким. Машинистки давали почитать, а за пять рублей продавали экземпляр новенького, поддерживая информационную непрерывность театральной жизни.