Итак, меня привлекли к работе; я выполнила её, как всякий благодарный новообращенец, качественно и в рекордно короткие сроки; я многократно сдала тест на номенклатурную этику; знала, где, как и с кем нужно себя вести; была нема как рыба относительно информации не общего пользования; была практически безупречна. Но я оставалась женщиной. И у чужой мужской компании не было времени на адаптацию к тому, что со мной надо обращаться в рамках моей роли, а не в рамках моего пола. Потому что даже в своей компании, если я где-то прокалывалась, это было «потому, что-то я женщина», а если у меня что-то получалось, то это было «несмотря на то, что я женщина».

Как сказала однажды мне на банкете великолепная Людмила Пихоя: «Если бы ты знала, как мне надоело подкладывать им мысли в тарелку, чтобы они постепенно принимали их за свои. Как мне надоело маскироваться в то, что я им смотрю в рот, потому что баба в их представлении не может ничего другого. Это совершенно мужское государство — я на шпильках не могу до Кремля дойти! Я ломаю шпильки! Потому что у них там булыжники! Их это не волнует!».

За это время сыновья превратились в замечательных молодых людей, бросали одни университеты, поступали в другие и концертировали со своей музыкальной группой по клубам, расширяя мой кругозор в области ночной жизни Москвы. Однако публичность моей жизни пришлась им не по вкусу, они перестали фотографироваться со мной и в новых компаниях скрывали родственные отношения. Они по-прежнему очень помогают мне, но строят независимые биографии.

Глава 35

ПЛЮСЫ И МИНУСЫ ТЕЛЕВИЗОРА

Никто никогда не объяснял мне, что значит работать в кадре. Как сказал один знакомый, посмотрев передачу: «Никогда не думал, что можешь так долго молчать!»

Было понятно только, что «ток» — разговаривать, «шоу» — показывать. Как говорила Алиса в Стране чудес: «Книжка неинтересная, если в ней нет картинок и разговоров». Несколько интервью и участий в передаче убедили меня в собственной телегеничности, а лекции и монологи о феминизме изнурили так, что я решила гнать их на большую аудиторию, чтоб не вязнуть в повторах. Как одной из тех, которые «были слишком далеки от народа», мне казалось, что изложенные с телеэкрана основы феминизма мгновенно изменят жизнь в отдельно взятой стране.

По природе я экстраверт, и мне безразлично, обращаюсь я к кошке или к десяти телекамерам. Эфира не боюсь, поскольку, как драматург, и так ощущаю жизнь, как сорокалетний прямой эфир. Начав экспертную деятельность в ток-шоу «Я сама», я не анализировала, как сильно это может вмешаться в мою жизнь. Ведь у меня не актёрская природа психики, и я не выношу долгое пребывание на виду.

Что мы должны говорить и делать на первой передаче, не было ясно никому. Татьяна Фонина, сначала руководившая съёмкой, чётких соображений по этому поводу не имела. Она с придыханием говорила: «Вы будете три иствикские ведьмы. Я вас так вижу. А сидеть будете в эдаком салоне Брижжит Бардо». Понять, что означает сей винегрет, я даже не силилась. — Одна ведьма будет белая, другая — рыжая, третья — чёрная, — говорила Таня Фонина. — Ты будешь чёрная, у тебя будут чёрные волосы, и на тебе будет такой чёрный свитер с вырезом каре.

Я плохо себе представляла, чтоб за меня кто-то решал, какого цвета я буду. Чёрные волосы мне шли, но я становилась как-то уж слишком карменистой и жизнь превращалась в драму. Так что красить голову в чёрный я, естественно, не дала. Чёрный свитер с каре мне, естественно, никто не купил, так что на первые передачи напяливала что-нибудь своё чёрненькое. Всякие глупости типа «имидж, внешний образ» меня как взрослую тётеньку не занимали. Я не могла представить себе, чтобы юная стилистка, прочитавшая в жизни меньше книг, чем я написала, объясняла, какой она меня видит в логике незатейливых представлений, воспитанных глянцевыми журналами.

Сначала предложили прибарахлиться в дизайнерской конторе «Белый клоун». Руководитель фирмы оглядел меня с разочарованием и сказал:

— Боюсь, что у нас на вас ничего нет. Что вы хотите? У вас же грудь.

И, действительно, несколько комнат, завешанных платьями, меня не подразумевали.

— Весь мир шьёт на женщин типа Хакамады, — сказал он, и я почувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Мне очень нравилась Ирина Хакамада, но к себе я тоже относилась не плохо. И если бы не предыдущий женский жизненный опыт, если бы не работа натурщицей и длинный список высоких оценок моей груди (допущенных к ней близко), наверняка ушла бы из ателье «Белый клоун» закомплексованной на всю оставшуюся жизнь.