Я открыла рот, чтобы объяснить, что это нереально, потому что я не знаю ни одной цифры и восьмого мая после обеда все уже достаточно пьяны, чтобы обеспечить меня этими цифрами. Володя сухо объяснил, что если я этого не сделаю, то о социальной защите инвалидов не будет ни слова. Шантаж удался, и, когда все пошли пить, я села на телефон обзванивать общества глухих, слепых и т. д. Объём проблем засыпал меня, как пепел Помпею. Нужды спинальников не пересекались с нуждами глухих, проблемы слепых не касались умственно отсталых и т. д. Я чуть не плакала от досады и начала звонить не по справочнику министерств и ведомств, а по всей записной книжке и быстро нашла ниточки ко всем выходам. В России всё почему-то всегда работает именно так. К вечеру у меня на столе лежали оборотки (чистой бумаги, естественно, было в обрез), исписанные данными, полученными по телефону и проклёвывалась реальная картина нужд.

Я начала писать высоким слогом про то, что отношение государства и общества к инвалидам — первейшая проба на фашизм. Что только в фашистской идеологии право на достойную жизнь имеет сильный и здоровый. Что все бронзовые рабочие и колхозницы, пахари и сеятели — тоталитарные секс-символы, уходящие в прошлое. Что страна оздоравливается и начинает замечать реального человека и думать о его проблемах. И что, как говорят в Швеции: «Нет такого понятия человек-инвалид, есть общество — инвалид, у которого лестницы слишком высоки, а двери слишком узки, чтобы могли пройти все». Короче, разливалась соловьём. Текст был одобрен, но ужат.

Жаль, что программа Ельцина, напечатанная тиражом всего 5000 экземпляров и не распространённая штабом в принципе, не дошла не только до избирателей, но и до средств массовой информации. Журналисты примерно из десяти ведущих российских газет звонили и просили достать её по блату, и приходилось ксерить тексты, как листовки в подполье. При заключении контракта президента и избирателей, последних лишили текста контракта, и когда, например, встречаясь с инвалидами, я говорила: «Требуйте у местных чиновников, ссылаясь на программу действий президента», они страшно удивлялись: «А что, там что-то было про инвалидов?»

Точно так же удивлялись женщины, когда я зачитывала куски из президентской программы о правах женщин. Одну это настолько потрясло, что она решила перепечатать куски на машинке и повесить на кухне, предполагая мощное воздействие ельцинского слова на мерзавца мужа.

Как только Олег увидел мои тексты о материнстве, он туг же вставил туда про отцовство. Однако, несмотря на наш правовой пафос, люди, собирающие программу из кусков, засунули права женщин и детей в раздел «Здоровье». Это напоминало бездарного помощника Шатрова в студии «Дебют», который, указывая режиссёрам на полку, где мои пьесы лежали вместе с пьесами других авторов, говорил: «А вот тут у нас лежит сплошная гинекология».

Глава 34

ВЫБОРЫ

Итак, все аспекты дискриминации женщин и детей были приведены к международным конвенциям, и это было подписано в 1996 году не шведским королём, а российским президентом! Когда потом, братья-писатели говорили мне: «Тебе должно быть стыдно, ты работала на Ельцина», — я отвечала, что в каком-то смысле не я работала на Ельцина, а Ельцин работал на права женщин, о защите которых я самозабвенно воплю уже не первый год.

Когда мне показывали рукопись с правкой разными руками и карандашами, в которую люди вносили в основном грамматические исправления (я очень торопливо пишу, и потому патологически безграмотна и невнимательна), у меня внутри всё начинало петь — никто, ни один, ни сверху, ни снизу, не устроил редакторской и читательской истерики.

Был там и кусок о сексуальных домогательствах, который осмеяли почти все работавшие в группе мужчины, кроме Олега. Я понимала, что аргументы и цифры не работают в подобной ситуации, долго думала, а потом пристала к Сатарову:

— Юра, вы совершенно уверены, что у нас в стране нет такой проблемы?

— Совершенно, — улыбнулся Сатаров. — Напротив, нашим женщинам страшно не хватает внимания и ухаживаний.

— Но речь идёт о внимании и ухаживаниях, когда они переходят в психологическое и тактильное насилие, — настаивала я.

— Вы преувеличиваете.

— Скажите, Юра, а вы можете представить себе ситуацию, в которой вашей младшей дочери Кати домогается пожилой, отвратительный, бесстыдный преподаватель, от которого она совершенно зависима? Как вы думаете, нарушаются при этом её права или нет?

Сатаров посмотрел на меня с ужасом, а потом сказал:

— Я как-то в аспекте молодых это не рассматривал. Давайте попробуем добавить это в текст.

У феминизма огромные перспективы, потому что высокопоставленные чиновники имеют дочерей. И то, что по отношению к собственным жёнам не приводит их в ужас, они совершенно не готовы представить по отношению к своим дочерям. А что касается куска о сексуальных домогательствах, то кто-то потом его вычеркнул. Видимо, у него не было дочери или он о ней не подумал.