Читаем Мне 40 лет полностью

Приходится отвечать, что логичней опасаться того, что мне захочется ещё раз замуж, поскольку у меня в паспорте больше места. Всегда умиляло советское отношение к штампу как к государственному залогу состоятельности семейных отношений. Юридическими признаками семьи считаются общее хозяйство, общие дети и супружеские отношения. Однако мало кому из известных мне людей удавалось сохранять единство места, времени и сквозного действия в браке как в классической пьесе. Большинство судеб строилось на трёх источниках и трёх составных частях русского бабского менталитета: любила одного, спала с другим, замуж вышла за третьего. Львиная доля изученных мной персонажей решала эмоциональные проблемы с друзьями и подругами, сексуальные — с любовниками и любовницами, а бытовые — с соседями и родственниками. Как писал Коля Климонтович: «Это сладкое слово промискуитет».

Подготовка к свадьбе была столь быстрой, сколь и сдержанной. Олег принёс письмо на бланке своего учреждения (все же правительственное!) о том, что хорошо бы дело ускорить в связи с его производственными обстоятельствами. Купили костюм жениху (он их за пять браков столько понакупал) и костюм мне. Опять не белый. Идея колец была не близка обоим, тем более что Саша, никогда не носивший кольца в браке, тут же его напялил, видимо, чтобы отбиваться от желающих выйти за него замуж дам. Сыновья были в восторге от процедуры и в качестве сувенира отвинтили от бра в комнате распивания шампанского хрустальные подвески.

Денег на свадебное путешествие, естественно, не было, но подвернулся женский журнал, не напечатавший до этого обо мне ни строки и попросивший участвовать в его питерском фестивале в качестве культовой фигуры. С весёлым цинизмом я согласилась при условии, что они оплачивают мою поездку с мужем, что они с грехом пополам выполнили. Впрочем, к набору ритуалов мы относились насмешливо, поскольку уже были в том возрасте, когда люди понимают, что искусство брака состоит в умении перейти от любви к дружбе, не жертвуя при этом любовью.

Вопрос об обучении сыновей в лицее встал ребром, и их обещали аттестовать за предпоследний класс в обмен на то, чтобы больше никогда не видеть. Но я не переживала, потому что за это время обнаружилась школа-экстерн «для особо одарённых и особо трудных детей». Я не истерила по этому поводу, я же видела, что Пётр и Павел человечески и интеллектуально в полном порядке, в отличие от недовольных ими учительниц.

В июне произошла следующая «Любимовка». На ней была представлена и разгромлена пьеса «Взятие Бастилии». Маргинальность драматургической тусовки уже не забавляла, люди просто отстали навсегда от своего времени и не слышали его языка. Это касалось не только пожилого ареопага, но и моих сверстников, ударившихся в панике выживания в глупышкин театр. Пьесу не ругали, её просто не слышали, сводя с помощью неё счёты с пугающим образом феминистки.

Я легко это пережила и всё больше и больше утягивалась в интересы Олега, разучивая политическую азбуку. Его организация перестала оплачивать гостиничный номер, и мы начали по очереди объезжать все дома отдыха администрации президента. Сначала это меня ломало. После писательских и театральных домов творчества, жизнь в которых происходит по законам шоу, я попала в скучнейшие кондовые санатории с иезуитски вежливым персоналом. Это был новый мир, и предстояло учиться подчиняться его законам. Я ненавидела слово «протокол», но среда Олега нравилась мне больше собственной. Это были блестяще образованные, успешные и самодостаточные люди из науки, конвертировавшие романтизм и пассионарность в кабинетную работу построения гражданского общества.

Сначала моя психофизика не принимала их образ жизни, но плачущая по деньгам, тиражам и внезапно отобранной духовной миссии интеллигенции писательская среда отвращала ещё больше. У меня начался кризис идентичности. Я уже жила среди политико-чиновничьей элиты, но ещё разговаривала с ней от лица некой гуманитарно-эстетической среды, делая вид, что эта среда не деградировала.

Мы с Олегом, Петром, Павлом и олеговским сыном Игорем поехали в Пастырское. Впечатление от приезда с новым мужем было сильное и ломало представления о жизни. По сельским меркам я неприлично быстро нашла новое счастье, и старухи пытались вытащить на свет правду-матку: либо Олег — пропащий пьяница и злобный драчун, либо получила наследство, либо знаю особенный московский приворот. Присутствие Игоря делало союз чуть более легитимным. Старухи сажали меня на лавочку, требуя подробностей про пострадавшую жену Олега. Поскольку я не решилась признаться, что до меня их было четыре, чтобы не вызвать коллективного стресса, пришлось создать среднеарифметический портрет олеговской жены.