Это было бы кощунством. Мы так бы и стояли как соляные столбы. А Зарка уже начала дёргать меня за рукав и спрашивать: «Куда уставилась?» И тут к нему подошёл другой молодой армянин, они заговорили, избранник показал на меня глазами. Подошедший повернулся ко мне, подпрыгнул, вскрикнул «вах!» на весь Тверской бульвар и помчался на меня с распростёртыми объятиями. Я не успела сообразить, что это значит, хотя ход по спасению товарища показался мне интересным. Но тот, другой, промчавшись мимо меня, бросился как тигр на Зару, поднял и закружил её в объятиях, и они начали целоваться и орать по-армянски, будто не виделись пятьдесят лет.

— Машка, послушай, — визжала Зара. — Это мой троюродный брат Арам, физик-аспирант, помнишь, я тебе говорила, которому я должна была позвонить, как только приехала, но потеряла телефон!

— Здорово, — сказала я прагматично. — А вон тот красавчик случайно тебе не брат? Потому, что меня он интересует больше.

— Он мой друг, — сказал Арам. — Ашот, иди сюда, я тебя познакомлю.

Ашот был историк. Интеллектуал, спокойный как тюлень. Он был невероятен в постели, поэтому тратить время на эстетские конструкции не хотелось и не моглось.

Первая встреча произошла в Веркиной квартире днём. Я уже почти не помнила зловещий сон о запрете на измены и могла окунуться в пир плоти. У него тоже были какие-то психосексуальные проблемы, о чём он, будучи нормальным человеком, предварительно предупредил. Но мы так отчётливо были сделаны друг для друга, что пыль комплексов была сметена. Потом он посмотрел на часы и сказал: «Я запомню этот день и час!»

Вечером мне позвонила Верка.

— Слушай, ты на постели моего отца яблоко грызла?

— Что-то такое было… — припомнила я.

— А куда дела огрызок?

— Не знаю…

— Пришёл отец домой, прилёг на покрывало. А там огрызок!

— О, боже! Прости меня, пожалуйста. Я была невменяема…

— А бедный папаша решил, что у него начинается маразм. Если он утром съел на постели яблоко, а вечером этого не помнит. Даже позвонил знакомому невропатологу. А твой новый мальчик, он ведь армянин?

— Да.

— Ты знаешь, что в Армении жуткое землетрясение?

— Нет. Я телевизор не включала. Когда?

И она назвала тот самый час, который Ашот обещал запомнить. У меня внутри всё похолодело. Я тут же набрала телефонный номер:

— Ашот, ты знаешь про землетрясение?

— Да. Мне из дома звонили, у нас погибли дальние родственники.

— Ашот, именно во время начала землетрясения ты посмотрел на часы. Я виновата перед тобой, ты мне рассказал о своих проблемах, а я тебе нет. Понимаешь, мне снился сон, что если я снова изменю мужу, то случится какая-нибудь катастрофа.

— Я завтра днём улетаю на похороны. Но утром мы должны встретиться.

— Ты не боишься? — спросила я уже как полная идиотка.

— Я не думал, что у тебя такая мощная мания величия, — ответил он, немного помолчав.

Мы дивно общались, хотя, конечно, это нельзя было назвать романом, это был голый секс. Как только начинали разговаривать, понимали, что пришли из совершенно разных миров. И в том мире, в котором он вырос, уважалась только одна женщина — мать. Перевоспитывать его не было смысла, у меня не было на него долгосрочных видов, поскольку я знала, как быстро исчезает страсть, завязанная на одном телесном уровне.

Зара хихикала:

— Что ты в нём нашла? Совсем обычный мальчик. Не думала, что ты остановишься на нём так надолго.

— Невероятно сексуальный, — объясняла я.

— Армяне все такие, — напоминала Зара. Она вообще вела себя как главный разрушитель иллюзий. Однажды взяла наши знаменитые бриллианты в руки и стала смеяться. — Столько шуму вокруг жалких стекляшек!

— Сама ты стекляшка! — надулась я.

Тогда Зара взяла один из камней и начала царапать им стекло. Стекло не царапалось. Воцарила мёртвая тишина.

— А что, за это время никто не пытался проверить, бриллиант это или нет? — удивилась она.

Так в одну секунду рухнуло наше бриллиантовое богатство. Утешились мы быстро, а горный хрусталь из пряжки знатного древнерусского персонажа хранится у меня до сих пор в железной коробочке от валидола. Интересно, знал ли хозяин, что с камешками его накололи?

Глава 21

«МНЕ НЕ ЗАБЫТЬ, НЕ ПРОСТИТЬ»

В пятом классе на родительском собрании произошла разборка: сыновья расклеивали по школе самодельные листовки с текстом «Убей коммуниста!» и отказались носить пионерские галстуки. Шёл 1988 год.

Я объяснила, что поговорю с детьми по поводу первого слова в воззвании, сориентировав их на терпимость, но что, безусловно, в семье особой любви к коммунистам нет. Тем более, что Саша регулярно оказывался за бортом престижных зарубежных гастролей, поскольку пластинки здесь записывали те, у кого были голоса, а на запад ехали стукачи и партийные, и это обсуждалось при детях. А по поводу выхода из пионеров, что уважаю самостоятельные решения детей и сама никогда не была в комсомоле.

И пошло, и поехало. Шестой класс начался открытым противостоянием, на детей наезжали, я держала удар. А вокруг уже кипела и бурлила перестройка, экологические митинги, первые выборы…