Читаем Младший брат полностью

Я позвонил Энджи по дороге в общегородскую больницу Сан-Франциско, которая находилась на той же улице. Мы договорились встретиться вечером, после ужина. Речь Энджи звучала в трубке приглушенно и торопливо. Ее мама еще не решила, стоит ли наказывать дочь, и Энджи не хотела без необходимости испытывать судьбу.

В коридоре перед палатой Даррела дежурили два копа из полиции штата. Они сдерживали легион репортеров, поднимавшихся на цыпочки, чтобы заглянуть им за плечи и сделать снимок. При нашем появлении нас ослепили десятки фотовспышек, и я невольно потряс головой, пытаясь восстановить зрение. По дороге на заднем сиденье машины я переоделся в чистое, которое привезли мне родители, а в туалете здания суда кое-как умылся и причесался, но так и не избавился от неприятного ощущения грязного тела и неопрятного вида.

Несколько журналистов окликнули меня по имени — ну да, конечно, я же теперь знаменитость! Копы тоже с интересом взглянули на меня — очевидно, узнали меня либо в лицо, либо услышав мою фамилию.

Отец Даррела встретил нас в дверях палаты, одетый в штатское — джинсы и свитер, в каких я привык его видеть, — но с приколотыми на груди орденскими планками. Он говорил шепотом, чтоб не слышали газетчики:

— Спит! Недавно проснулся, заплакал и не мог остановиться. Врачи дали ему успокоительное.

Вслед за мистером Гловером мы подошли к кровати, на которой лежал его сын. Даррела помыли и причесали. В уголках его приоткрывшегося во сне рта белели капельки слизи. В палате стояла вторая кровать с лежащим на ней мужчиной лет сорока, арабской внешности. Я узнал в нем своего соседа по цепи, к которой нас приковали, увозя с Острова Сокровищ. Мы неловко помахали друг другу в знак приветствия.

Я повернулся к Даррелу и взял его за руку. Ногти на пальцах были обгрызены до мяса. Он и в детстве грыз ногти, но в средней школе избавился от этой привычки. Кажется, Ван отучила его, постоянно внушая, как мерзостно он выглядит с пальцем во рту.

У меня за спиной мои родители и мистер Гловер отошли в сторонку и задернули за собой занавеску, оставив нас с Даррелом вдвоем. Я опустил голову рядом с ним на подушку. На щеках и подбородке Даррела пробивалась редкая растительность, напомнившая мне бороденку Зеба.

— Привет, Ди, — сказал я тихо. — Все в порядке. Ты выкарабкаешься.

Он всхрапнул. У меня чуть не вырвалось: «Я люблю тебя!» — слова, только единожды сказанные мной не родному человеку — в смысле, не родственнику — и которые тем более стремно повторять в адрес другого парня. В итоге я ограничился тем, что еще раз пожал ему руку. Братишка Даррел!

Барбара позвонила мне на «работу» в выходные, совпавшие с Днем независимости. Людям по разным причинам приходится трудиться в праздничный уик-энд, но из всех этих бедолаг, наверное, только мне не позволили провести его за городом условия подписки о невыезде.

В результате юридической сделки с меня сняли обвинения в «электронном терроризме» и «провоцировании массовых беспорядков» в обмен на мое признание себя виновным в мелком воровстве — краже Машиного телефона. Меня осудили на три месяца принудительных работ с проживанием в реабилитационном центре для несовершеннолетних преступников у нас в Мишн. На практике это означало, что днем я был «свободен» и с утра отправлялся в офис, а ночевал в интернате в общей спальне с настоящими преступниками, урками и наркоманами. Среди них присутствовали реальные малолетние бандиты.

— Маркус, ее отпускают на свободу! — сказала Барбара.

— Кого?

— Кэрри Джонстон. Закрытый военный трибунал снял с нее обвинения в неправомерных действиях. Дело засекречено. Ее оставляют на действительной службе в ДНБ и командируют в Ирак.

Кэрри Джонстон… Так зовут даму стопорной стрижкой. Это выяснилось на предварительных слушаниях в Верховном суде штата Калифорния. А больше практически ничего не выяснилось. Топорная стрижка не сказала ни слова о том, кто отдавал ей приказы, в чем заключались ее служебные обязанности, кого и за что сажали в тюрьму. Она просто просиживала в зале суда день за днем и молчала, будто язык проглотила.

Фэбээровские начальники между тем ежедневно рвали и метали по поводу «одностороннего и противозаконного» решения губернатора штата прикрыть их гнездышко на Острове Сокровищ, а также выдворения из Сан-Франциско мэром города подразделений федеральной полиции. Многие из этих копов вместе с охранниками «Гуантанамо» очутились в тюрьмах штата.

И вдруг в один прекрасный день из Белого дома не раздалось очередного негодующего заявления. Молчал и Капитолий. А назавтра на ступеньках крыльца губернаторского особняка состоялась немногословная, напряженная пресс-конференция, на которой хозяин дома и руководитель ДНБ объявили о достижении «взаимопонимания».