Читаем Мириады миров полностью

Эти наблюдения, неполные для одних, непонятные и ничего не говорящие для других, схваченные на лету одним небрежным взглядом третьими, тем не менее, повергли всех жителей обсерватории в глубокое недоумение и удивление, но никто не произнес ни слова, все молчали. Казалось, все они не могли верить своим глазам и доверять своему пониманию, им будто не хватало глаз и внимания, чтобы все хорошенько разглядеть и вникнуть в смысл того, что они видели перед собой.

Вдруг Норбер Моони, как бы внезапно осененный какой-то мыслью, кинулся к выходным дверям. Он выбежал на эспланаду, но едва сделал два-три шага, как тотчас же почувствовал невыносимое чувство удушья. Легким его недоставало воздуха, кровь прилила к вискам, ему сделалось дурно, он пошатнулся и чуть было не лишился чувств, но поняв, что еще одна секунда, – и он задохнется, молодой ученый из последних сил бросился назад в обсерваторию.

Очутившись опять в большой круглой зале, Норбер Моони почувствовал себя опять отлично, он даже испытал какое-то чувство невыразимого удовольствия: легкие его снова вдохнули в себя воздух, он положительно ожил и дышал с полным наслаждением… Затем, к большому удивлению всех присутствующих, едва только он успел очнуться, как поспешил как можно плотнее захлопнуть дверь, оставшуюся неприкрытой, и тотчас же потребовал ваты и конопатки и с удивительной энергией принялся заделывать все малейшие щели и отверстия… Покончив с дверью, он стал производить ту же операцию и над всеми окнами.

– Что вы делаете? – с улыбкой спросил его баронет. – Неужели вы так боитесь сквозного ветра?…

– Нет, но я стараюсь сохранить тот небольшой запас воздуха, какой еще имеется у нас здесь! – просто ответил Норбер Моони. – Как только истощится тот воздух, какой имеется у нас в обсерватории, мы должны будем остаться без воздуха.

Все удивленно переглянулись между собой.

«Неужели катастрофа могла так повлиять на умственные способности бедного Норбера Моони, всегда столь спокойного и рассудительного, столь обдуманного в своих словах и действиях?… Неужели он помешался, или это просто галлюцинация, мимолетный, нервный припадок?» Такие мысли молодой ученый ясно прочел в глазах почти всех своих друзей, в том числе и доктора Бриэ, и не мог удержаться от улыбки.

– Успокойтесь, друзья мои, я отнюдь не лишился рассудка и не помешался, как вы, кажется, склонны думать… Но я готов сообщить вам одну новость, которая вероятно, покажется вам очень важной, но которой никто из вас даже и не подозревает, как я вижу!.. Мадемуазель Керсэн, – обратился он к Гертруде, – скажите можете ли вы вынести такую новость, которая непременно должна сильно поразить вас, и притом, как я опасаюсь, не только поразить, но и огорчить?

Гертруда разом побледнела, но взгляд ее ясных глаз по-прежнему ничем не омрачился, а выражение лица дышало мужеством и решимостью.

– Говорите, господин Моони! – отвечала она со свойственным ее характеру чувством такта и достоинства. – Обещаю вам мужественно выслушать все, что вы хотите сказать всем нам, как бы ужасно это ни было!

– Так вот в чем дело, друзья мои, – продолжал Норбер Моони, – глядя на изменения, происшедшие вокруг нас, вы, вероятно, полагали, да и теперь еще полагаете, я в том уверен, – что все это превращение есть результат той страшной катастрофы, благодаря которой и сами мы чуть не поплатились жизнью? Но, в сущности, это вовсе не то! Ничто вокруг нас не изменилось… но сами мы переменили место!.. Мы в настоящее время уже не осажденные махдистами, а люди, потерпевшие необычайное крушение! Мы не в Судане, не в Африке… даже не на земном шаре, господа!.. Мы перенесены вместе с нашей обсерваторией на Луну!..

– На Луну! – воскликнул сэр Буцефал Когхилль. – Неужели! Так эти скалы, эти бесчисленные кратеры, весь этот странный, мертвый пейзаж, который окружал нас теперь, все это Лунный пейзаж? да?