Читаем Мир вашему дурдому! полностью

«Дорогая Муза! Довериться мне больше некому. Дело в том, что я богат, но не имею наследников, кроме Виталия. И я очень боюсь, что все, что я нажил нелегким, совсем нелегким трудом, пропадет. Уйдет государству, а на самом деле – зажравшемуся чиновнику на улучшение его и так неплохих жилищных условий. Меньше всего я бы хотел, чтобы именно так и получилось. Я не для этого работал. Не для этого. У меня еще есть маленький шанс исправиться, хоть что-то изменить не на этом свете, так на том в своей судьбе… тебе не понять, такие мысли приходят только у последней черты, и дай бог тебе еще долго не задумываться о таких вещах, о которых был вынужден задуматься я… В идеале я хотел бы, чтобы все досталось сыну после моей смерти. Сначала он откажется, но потом, возможно, передумает и простит, ведь это известие придет после моей смерти. Мне ему в глаза не смотреть и не испытывать муки. А пока я готов передать деньги в надежные руки человеку, которому доверяю, который сможет убедить сына взять их и до того времени сумеет сохранить их. Я понимаю, что звучит все это, по меньшей мере, странно. Я видел вас всего один раз, и почему-то я доверяю вам такое щекотливое и очень важное для меня дело, самое важное дело в моей жизни. Но я видел ваши глаза, и они мне сказали, что вы человек сугубо порядочный. Вы музыкант, а люди, способные слышать музыку и воспроизводить божественные звуки, приближены к Богу. Ближе к ангелам, понимаете? Да и выбора у меня нет другого. Поэтому по завещанию все мое имущество принадлежит вам, и в будущем, надеюсь, перейдет к моему сыну через ваши ручки музыканта, человека, способного вить вуаль наслаждения из божественных звуков. Бог вам в помощь! Надеюсь, что вам никто и ничто не помешает! Если бы я знал, кто и что может это сделать, я бы честно написал. Сейчас все построено на честности, и сыну моему скажите, что я, правда, обо всем сожалею, о прощении не прошу, оно призрачной надеждой осенило мой последний вздох».

Муза прочла последнее письмо человека, которого тоже видела в первый и единственный раз в жизни и совсем не знала, и оно ее так тронуло, что она его простила, хоть от нее этого и не требовалось. Еще Муза поняла, из-за чего Федор нравился женщинам и гулял: при таком-то накале чувств и эмоций, и любви женщин, и лапше, которую вешают им на уши, – это было совсем неудивительно.

На перроне Ленинградского вокзала Григорий провожал Музу. Они ждали посадки на «Сапсан».

– Быстро доедешь и в комфорте, это лучше, чем в электричке трястись на жестком сиденье, – сказал он. – Я тебе все же деньги хочу дать.

– Я сказала, что не возьму! С какой это радости? Ты мне кто? – тут же возмутилась Муза.

– Я хочу и, самое главное, могу помочь! И не ставь так вопрос – кто я? Я, может, хочу кем-то стать… – ответил Григорий.

– Нет, спасибо.

– Мы не совсем чужие.

– Но и очень близкими нас тоже не назовешь, – совершенно справедливо заметила Муза, не желавшая ни от кого ни в чем зависеть.