Нас ждали. У камина был накрыт кофейный стол с печеньем, стояли хрустальные рюмки самых разных калибров. Дверцы домашнего бара были растворены, и даже без традиционных зеркал, усиливавших эффект, выбор напитков мог сломить сопротивление любого трезвенника. Дрейманис тоже пригубил знаменитую сливовицу Швейка, но от кофе отказался: по его словам, ему вообще следовало употреблять поменьше жидкостей.

Когда были провозглашены тосты за общую молодость и одноклассников, полковник без обиняков сказал:

— Меня интересует ваш мастер. Витольд Крум, если не ошибаюсь. Пока еще не имею права объяснить, почему. Что можете сказать о нем?

— Его рекомендовал нам муж сестры, и до сих пор не было повода жаловаться. Пьет только, если предлагаю я сама — например, когда в первый раз пустили воду. И правильно делает: мы ведь договорились, что платить я буду за сделанное, а не поденно. Так что он часов не считает, приезжает рано, иногда работает дотемна. Бывает даже, остается здесь на ночь, когда…

— Где? — быстро спросил полковник.

— Не в комнате, разумеется! — Клара восприняла вопрос почти как оскорбление. — В сарайчике с инструментами. Я поставила там раскладушку. Умывается за гаражом, по нужде бегает в лес…

— Клариса! — прервал ее профессор. — Не надо хвастать своими антидемократическими предрассудками. Человек, установивший для тебя унитаз, имеет право и присесть на него.

— Попытайтесь вспомнить, — настойчиво попросил полковник, — когда он ночевал тут в последний раз. Это очень важно.

— Вчера?.. Нет, вчера он ушел на станцию засветло. А вот позавчера оставался. Я еще вскипятила ему чай, сделала бутерброды.

— Можно взглянуть на этот ваш сарайчик? — полковник встал.

Дощатая хибара, во время строительства служившая, вероятно, времянкой, стояла в глубине сада, ближе к лесу.

— Ясно, — пробормотал полковник. — Отсюда можно незаметно уйти и вернуться.

— А собака? — напомнил я. В моих ушах еще звучали истерические вопли профессорского жесткошерстного терьера.

— Протон его знает и голоса не подает, — сказала Клара. — И по ночам вообще не остается снаружи.

В комнату полковник вернулся задумчивым. Съел еще один курземский пирожок и отодвинул тарелку:

— Последняя просьба. Попытайтесь общими силами описать этого Крума. Носит ли, например, очки, усы, какие зубы…

— Я отказываюсь! — энергично возразил профессор. — Стоит мне выйти из дому, как я забываю даже, как выглядит жена. Ты уж не обижайся, Клариса.

— Мужчина как мужчина, не лошадь ведь, чтобы глядеть ему в зубы, — мадам Маркуль кинула на мужа испепеляющий взгляд. — Усов у него нет, скорее этакий пучок волос под носом, как у моего мужа, когда он по субботам и воскресеньям ленится взять в руки бритву. Очки? Днем обычно носит темные, вечером работал без них.

— А эти темные — с диоптриями, не заметили?

— Не знаю, — развела руками хозяйка дома. — Я ведь не надзиратель, не слежу за ним…

Полковник велел шоферу ехать к станции, сам же, взяв меня под руку, свернул в лес. Не знаю, как он догадался о моей куриной слепоте, но этой ночью его любезность не была необходимой: сияла луна, и тропинку я видел достаточно четко. Но не заметил ни одного из работников милиции, укрывшихся за деревьями и тихо приветствовавших полковника, когда мы проходили мимо.

До станции мы добрались без происшествий. Из помещения дежурного навстречу нам вышел одетый в штатское Козлов.

— Вы, товарищ Козлов, близоруки, — не ответив на приветствие, проговорил полковник. — Скажите: когда вы дома что-то мастерите, скажем, чините утюг или меняете прокладку в кране — вы снимаете очки или работаете в них?

— Как когда, — неопределенно ответил Козлов. — Разрешите доложить: до сих пор ни в поезде, ни здесь ничего подозрительного не замечено.

— Сам вижу, — буркнул полковник и повернулся ко мне. — Едем. У меня такое чувство, что сегодня ничего особенного не случится.

Лишь вернувшись домой, я сообразил, что нигде не заметил Осу Силиня.

VI

Миновав Юрмалу, Силинь наконец вздохнул свободно и дал волю нетерпеливо урчавшему мотору. До сих пор он соблюдал все правила движения: там, где требовали знаки, уменьшал скорость до сорока и даже тридцати километров или терпеливо тащился за подвернувшимся грузовиком, послушно прижимаясь к правой стороне шоссе. Так ездил он всегда, когда находился в состоянии физического или духовного стресса: боялся, что в опасной ситуации не сможет мобилизовать все силы. Кроме того, непривычно малая скорость помогала отогнать неприятные мысли. А сегодня мысли были особенно мрачными.