— Ничего не понимаю. Большинство этих частей прекрасно проявили себя на Восточном фронте. Просто ничего нельзя понять. Нужно снять евреев с крыш, — продолжал Функ, — спустить на землю...

Зазвонил телефон. Функ снял трубку, прикрыл ее рукой и, позеленев, прошептал: ^”Гиммлер из Берлина”. Затем взял рапорт и зачитал ге места, где он писал о немецком мужестве, потом замолчал и стал слушать. Долго слушал; лицо его побагровело, потом посерело. Наконец он медленно повесил трубку.

— Весть о восстании облетела всю Европу. Гитлер целый день бушевал.

Хорст фон Эпп машинально схватился за горло.

— Сволочи! Сволочи! — Функ в ярости подошел к окну. — Пропади они пропадом, эти проклятые евреи!

Он повернулся к Хорсту — не лицо, а злобная маска. Фон Эпп даже испугался.

— Что вы собираетесь делать, Альфред?

— Сброшу этих грязных тварей с крыш и спалю гетто дотла.

Глава восемнадцатая

— Бомбардировщики! — закричали бойцы на крышах.

Немецкие самолеты пикировали над щеточной фабрикой, спускаясь чуть ли не до самой крыши и замедляя скорость. Из открытых люков сыпались тонны черных бомб, которые падали на дома, таранили крыши, разрывались на улицах.

Дымились пожары, языки пламени словно выискивали, чем бы еще поживиться. Вспыхивали деревянные части домов, и огонь гудел в лестничных пролетах до самых крыш.

— Гетто горит!

Самолеты заходили на второй круг, на третий... Сбивать их было нечем. Клубы дыма поднимались к небу, пламя лизало крыши, превращая их в раскаленные сковороды. Лопались стекла, осколки сыпались на тротуар, и оранжево-красные вихри вырывались из пустых оконных глазниц.

Обожженный связной влетел в бункер на Милой, 18, за ним второй, потом третий. У всех обезумевший взгляд, у всех страшный вид.

— Нужно уходить с крыш.

Горит гетто, корчится в огне, и нет надежды. Нет воды тушить огонь. Прожорливый, он уничтожает все на своем пути и мчится дальше — не осталось ли еще какой добычи.

Варшавские пожарники окружили гетто со шлангами наготове. Им приказано не выпускать огонь из гетто — пусть жрет евреев. Если случайно шальная искра перелетит через стену на арийскую сторону, следует ее немедленно погасить, но так, чтобы ни капли воды не попало в гетто.

Под вечер десятого дня восстания вся северная часть гетто была охвачена огнем.

На десятую ночь немцы ввели в действие новые артиллерийские части. Из пяти тысяч орудий они обстреливали гетто прямой наводкой. Осколки летели, как снаряды. Стены, не поддавшиеся огню, были разбиты артиллерией.

Дрожала земля, хлопали на ветру ставни, грохотали выстрелы, никто в Варшаве не спал.

Стреляли в каждого, кто, пробегая по улице, попадал в свет огня. И так до самой зари.

Потом вернулись самолеты, чтобы подбросить угольков в адский огонь, и он с новой силой рванулся от дома к дому, от перекрестка к перекрестку, от квартала к кварталу. Сожрав Ставки — район бедноты, — он перекинулся на Заменгоф, оттуда на Низкую, на Милую, на Наливки и охватил корпуса щеточной фабрики.

Гигантские столбы дыма, извиваясь, поднимались к небу, превращались в желто-черные облака и заслоняли солнце, преобразовывая день в ночь. Густой черный дождь пролился на город и перемешался с пеплом.

Шимон одну за другой отзывал свои группы с крыш; оборонительные позиции в буквальном смысле слова горели у них под ногами. То, чего не смогли сделать немцы, сделал огонь: бойцы покинули крыши.

Огненный смерч спустился по Заменгоф, метнулся к зданию Еврейского Совета, сожрал его, помчался на Гусиную, бывшую торговую улицу Варшавы, и Павяк запылал, как гигантский факел.

Пасхальное воскресенье!

В соборе мощный орган славил воскрешение Сына Божьего. Костелы и церкви Варшавы были переполнены верующими. Коленопреклоненные, они молились, прославляя Деву Марию. Хор мальчиков пел хвалу Господу чистыми звонкими голосами.

От огня, бушевавшего в гетто, становилось жарко, но верующие делали вид, что все в порядке, ибо в день воскресения нужно радоваться.

”Славим тебя, Дева Мария, милосердная Матерь Божия...”

Габриэла Рок стояла на коленях в последнем ряду. У нее уже не было больше слез — все выплаканы. По всему собору раздавался кашель, когда порыв ветра доносил клубы дыма из гетто до самого алтаря.

Габриэла посмотрела на распятого Христа. Архиепископ невозмутимо молился скороговоркой на латыни.

^”Бог мой, - сказала про себя Габриэла, — я ненавижу всей душой этих людей вокруг меня. Помоги мне, Бог мой. Помоги мне не питать к ним ненависти, помоги мне избавиться от ненависти, пожалуйста, помоги моему ребенку выжить. Мой ребенок должен выжить, но меня пугает моя ненависть. Господи, Иисусе, как ты можешь такое творить с твоим же нapoдoм?^”

Собор опустел, а Габриэла все еще стояла на коленях.

* * *

Первая пасхальная ночь.

Пламя озаряло небо от церкви прозелитов на юге до Мурановской площади на севере, от кладбища на западе до щеточной фабрики на востоке. Гетто пылало все целиком.

Хорст фон Эпп застыл у своего окна. На кровати позади него нежилась голая девица. Так пьян, как сегодня, он еще никогда не был.

— Какой изумительный огонь, — сказала девица.