Пока гетто горело, оберфюрер Функ методично планировал уничтожение еще остававшихся там евреев. Немцы деловито возводили баррикады вокруг одного из кварталов, а потом разрушали этот квартал дом за домом, комнату за комнатой. Они искали бункер за бункером, отыскивали людей, прятавшихся в руинах. Как только обнаруживался бункер, туда спускались инженеры и закладывали динамит. После взрыва гранатометчики бросали в бункер зажигательные бомбы, и, наконец, специальная команда пускала туда ядовитый газ.

Ядовитый газ заполнял канализационные трубы. Отравленные воды прибивали трупы к колючей проволоке.

На двадцать первый и на двадцать второй день были уже разрушены десятки бункеров, а эти мерзкие, обнаглевшие еврейские сволочи все еще продолжали свои налеты. Немцы панически боялись сталкиваться с бойцами гетто лицом к лицу, потому что это всегда означало для них смертельную опасность.

На двадцать третий день они уничтожили сто пятьдесят бункеров и затем сменили тактику.

На перекрестках немцы поставили бидоны с водой и положили свежий хлеб, чтобы выманить из укрытий обезумевших от голода и жажды людей.

Поймав ребенка, они начинали истязать его на глазах у матери, чтобы та показала, где вход в бункер. Собаки тоже участвовали в этом способе добычи признаний.

К концу двадцать третьего дня было обнаружено около пятнадцати тысяч полуживых людей. Всех их отправили на Умшлагплац.

На двадцать четвертый день немцы уверились, что в основном битва выиграна и сопротивление пошло на убыль. Ночью Андрей Андровский, в обязанности которого входила перегруппировка сил в конце каждого дня, собрал двести шестнадцать бойцов и все имевшееся в наличии огнестрельное оружие и стал поджидать немцев, устроив им засады в руинах. Его бойцы отбросили немцев за пределы гетто, забрали выставленные хлеб и воду, прорвались через Гусиные ворота на арийскую сторону, где захватили оружие в небольшом складе и перебросили его через стену поджидавшим с другой стороны товарищам. Теперь у них был хлеб, боеприпасы и вода, чтобы продержаться еще какое-то время.

В этой операции погибла Сильвия Брандель, ее сразила пуля, когда она перевязывала раненого бойца.

Оберфюрер Функ был так потрясен докладом обо всем этом, что в припадке ярости застрелил одного из своих офицеров.

* * *

— Наверху немецкий патруль!

Милая, 18 в очередной раз привычно стихла. Дебора Бронская не давала двум десяткам детей даже пикнуть. Бойцы затаили дыхание. Раненые перестали стонать.

Прошел час... два...

Немцы наверху все еще искали вход в неуловимый штаб Еврейской боевой организации.

Через два часа рабби Соломон начал молиться, и Шимон Эден чуть не задушил его, чтоб он замолчал.

Там, наверху, собаки обнюхивали всю Милую, звукоуловители старались засечь любой звук — кашель, стон, рыдание.

В конце третьего часа напряжение стало невыносимым. К тому же стояла страшная жара. Один за другим люди теряли сознание. Де Монти дергал Дебору за волосы, чтоб она не впала в забытье.

Вдруг раздался плач.

Шимон, Андрей и Толек Альтерман бросились к плачущим и стали бить их прикладами, чтобы предотвратить общую истерику.

Пять часов... шесть...

Когда немцы покинули улицу, сознание потеряли уже практически все, кто был в этом бункере.

Из дневника 

Завтра будет уже двадцать пять дней, как мы ведем сражение. Хоть бы смерть пришла ко мне. Нет у меня больше сил. До вчерашнего дня я еще кое-как держался, но теперь, когда Сильвии уже нет и Моисей при смерти, что остается? Что? Немцам все еще не удается завладеть гетто. Теперь молю Бога об одном: пусть сохранит жизнь Кристоферу де Монти, чтобы не погибла история нашего сопротивления. 

Александр Брандель

Глава девятнадцатая

У Андрея зубы скрипели от песка. Он провел по зубам языком и выглянул из-за груды развалин. Мурановская площадь освещена гирляндами лампочек, и светло, как днем. Эта ночная жизнь меня убивает, подумал Андрей. Через вход на Мурановской в бункер не попасть. На площади, по меньшей мере, две роты немцев. Он почесал бороду. Нужно напомнить Шимону, чтоб постриг меня, а то я на черта похож. Кстати, и я должен его постричь.

Андрей погладил свой шмайзер и подсчитал запасы. Двадцать пуль и одна граната. Бедная ”Габи”, подумал Андрей, я даже смазать тебя не могу: масла нет. Совсем ты заржавела. Извини, ”Габи”, но мы с тобой одни не можем атаковать сотню этих сволочей, а они и не собираются отсюда уходить. Ничего не поделаешь, уберемся отсюда мы. Я устал и очень хочу почистить зубы, хоть перед смертью.