Читаем Милая , 18 полностью

Опять он принимает ванну! Перед каждым заседанием принимает, после каждого заседания принимает — бывает, раз по шесть в день. А бывает, что прямо на вечеринках, когда девочки уже начинают вытворять немыслимые штучки, Функ извиняется и бежит в душ.

Читать еврея Зигмунда Фрейда официально запрещалось, но Хорст все же взял с собой в Варшаву несколько томов. У Фрейда он то и дело находил любопытные объяснения необычному поведению своих нацистских коллег. Хорст решил, что маниакальное пристрастие Функа к чистоте не что иное, как подсознательное стремление отмыть свою душу мылом. Вот только мыло теперь прескверное, не мыло, а эрзац.

Хорст задумался о том странном впечатлении, которое произвело на него сегодняшнее заседание. Не раз случалось ему сидеть на всяких заседаниях, когда Функ и другие в очередной раз провозглашали нацистские догмы и отправляли каждого на его веселенькое задание под чеканное: ”Хайль Гитлер!” Но сегодня в их поведении появились первые трещины, крошечные признаки сомнений и страха.

Рудольф Шрекер облегченно вздохнул, узнав, что гетто будет ликвидировано. Кениг — это всем было видно — тут же стал прикидывать, как ему перевести свои капиталы в Аргентину — единственную страну, симпатизирующую нацистам. А Штутце предстоящий процесс окончательной ликвидации явно испугал. Он даже не сумел скрыть свою трусость.

Зауэр? Подходящий тип, вроде меня. Никогда не колеблется, знает свое дело, работает не покладая рук. Как и я, несгибаемый.

Но всех интереснее Функ. По нему было видно, какая паника поднялась в Берлине из-за каких-то там еврейских архивов. Он спасовал перед Зауэром, чего раньше никогда не бывало.

Функ вышел в гостиную в махровом халате, еще покрытый капельками воды.

— У вас усталый вид, Альфред, — сказал Хорст.

— Есть средство, рекомендованное врачами для таких случаев.

Ординарец стоял позади Функа, вытирая ему волосы. Функ отпустил его, зажег сигарету, плюхнулся в кресло, потянулся. Халат наверху распахнулся, открывая вытатуированные у левой подмышки стрелы — любимая эмблема эсэсовской элиты.

— Есть у меня две сестрички-чешки, только что из Праги. Отзывы о них отличные. Выглядят — не ахти как, но, видимо, вытворяют нечто невообразимое, — продолжал Хорст.

— Хорошо. Мне не помешает маленькая разрядка.

Функ вышел в спальню со своим бокалом, не закрыв за собой дверь, чтобы можно было продолжать разговаривать.

В начале их знакомства Функ возненавидел Хорста фон Эппа. Его цинизм, насмешливость, явное отсутствие преданности нацистским идеалам и постоянные колкости на заседаниях несказанно раздражали Функа. Но постепенно Хорст стал ему нравиться.

Хорст фон Эпп руководил своим отделом с завидным немецким умением. Более того, ему не было равных в доставании офицерам девочек из всей Европы, и если привыкнуть к его зубоскальству, то оно не кажется таким уж оскорбительным. Функ понял, что фон Эпп больше всех высмеивает самого себя.

Нравился ему фон Эпп еще и тем, что был интересным собеседником, хоть Функ и неохотно себе в этом признавался. С тех пор, как в 1930 году он вступил в партию, его окружали молчаливые люди, лишенные чувства юмора, считавшие опасным не только высказывать, но и иметь свои личные суждения, и он дал себе зарок молчать.

Сперва его шокировали резкие отзывы фон Эппа о нацистах, потом он успокоился, потом стал с нетерпением ждать поездок в Варшаву. С фон Эппом он мог позволить себе откровенность, которой не допускал в разговорах даже с женой и детьми.

Хорст стоял, прислонившись к дверной раме, пока Функ прихорашивался перед зеркалом.

— Как в Берлине восприняли наше поражение под Сталинградом? Снисходительно, надеюсь?

Функ бросил щетку для волос и обернулся резче, чем сам того хотел.

— Мы прорвемся через Сталинград.

— Этого-то я и боялся. Вы слишком упрямы, чтобы разглядеть роковые письмена на стене. Ну, а разгром нашего африканского корпуса в Тунисе?

Функ тут же оседлал нацистского, конька: русские скоро будут разгромлены, у Америки кишка тонка вести настоящую войну: ведь нужно отдавать своих сыновей, отказаться от комфорта, приносить жертвы ради победы. Англия? Уже выдохлась.

— Альфред, ради Бога, — сказал Хорст, садясь на край кровати, — я же и написал большую часть этих глупостей после Дюнкерка[67]. А знаете, чем я занимался последнее время? Копался в своей душе. Вы когда-нибудь копались в своей душе?

— Это опасное занятие подходит исключительно тем, кому преклонный возраст мешает заниматься чем-нибудь другим. Я отказался от этого занятия двенадцать лет назад, когда вступил в партию.

Функ надел подтяжки и заверил своего ординарца, что сам застегнет китель. Хорст вернулся с Функом в гостиную, и они уселись в ожидании сестричек из Праги.