Читаем Мясник полностью

Наташа просидела на скамейке до тех пор, пока окончательно не стемнело, тщательно запоминая всех, кто сидел во дворе, бродил по нему, останавливался с кем-то поговорить — тех, кто так или иначе в нем задерживался. Она переписала номера машин, стоявших на площадке, у подъездов и у бордюра ближе к соседнему дому. Четыре из них вскоре уехали, остальные постепенно растворились в густеющей темноте, и вместе с ними серый «пассат», судя по всему, ночующий прямо на площадке, без гаража. Только тогда она ушла, еле передвигая замерзшие ноги, и, добравшись до дома, почти час оттаивала в горячей ванне, простуженным шепотом проклиная завтрашний день, который ей снова предстояло провести в наблюдении за тарасенковским двором.

Наташа высмотрела их на третий день, а на четвертый окончательно убедилась, что это именно те, кого она искала. Торопиться ей пока было некуда — воспользовавшись услугами одного из местных «Интернет-кафе», она отправила письмо Витязю, которое составляла всю ночь, изведя почти целую тетрадь. Крайней датой она поставила десятое февраля, и теперь оставалось только ждать и надеяться, что Витязь ответит. И Наташа продолжала сидеть на своей скамейке за переплетенными и довольно густыми, хоть и голыми кустами сирени — уже с термосом горячего кофе и рисовальными принадлежностями — на всякий случай. Несмотря на холод, наблюдать за жизнью двора было очень интересно — люди приходили, уходили, гуляли с детьми, ссорились, сплетничали, иногда до нее долетали обрывки разговоров. Двор оказался хорошим индикатором — она успела понять, что Тарасенко, к которому раньше здесь относились в принципе с симпатией, теперь во дворе не любили и сторонились, даже побаивались. Несколько раз Наташа видела, как Тарасенко, проходя через двор, останавливался возле кого-нибудь из соседей и делал замечания по поводу их одежды, поведения или каких-нибудь особенностей характера. Она слышала далеко не все, но каждый раз до нее долетали призывы Алексея обратиться к богу, обрести его в своей душе и тому подобное, а также цитаты из обоих Заветов. При этом лицо его становилось странно пустым, что совершенно не сочеталось с пафосом проповедей, и он делал рукой странный жест, которого у него прежде не было — словно выщипывал из воздуха какие-то невидимые клочочки. Наташа смотрела на своего клиента с тоской и страхом — она забрала у Тарасенко излишнюю откровенность, изрядно портившую ему жизнь, но теперь он быстро и уверенно превращался в религиозного фанатика. Значит, вот они, последствия, о которых говорили и Слава, и Костя?

Религиозность…

Сметанчик с тысячами слов на губах…

Не знаю, почему, но море… я к нему теперь и близко не могу подойти…

Я ведь никогда не любил готовить, терпеть не мог…

Что случилось с моим сыном?! Почему он стал таким?!

Так или иначе, этот Алексей Тарасенко был ей незнаком. И поняв это, Наташа почувствовала страх — тяжелый, серый, постыдный и какой-то гаденький страх, смешанный с чувством вины, и она тут же отчаянно начала его от себя отталкивать, комкать, пытаться уничтожить. В конце концов, в чем она была виновата? Только в том, что что-то убрала и что-то — возможно, заметьте, только возможно! — вылезло наверх. Но это что-то она не создавала — оно было изначально, оно принадлежало Тарасенко, это была часть его и только его, как рука или сердце, Она здесь не при чем. Но страх оставался, и оставалась вина, только теперь еще появилось отвращение к самой себе. Тогда Наташа попыталась вообще об этом не думать, полностью переключившись на тех, кто присматривал за домом Тарасенко, ожидая ее.

Они обычно ставили свою светло-голубую «пятерку в левом дальнем углу площадки — так, что им хорошо были видны весь двор и въезд. Окончательно поняв, что это именно они, Наташа порадовалась, что с первого же раза не стала заходить во двор, а прошмыгнула кустами и выбрала скамейку, с того места, где стояла «пятерка», не видимую. «Пятерка» наблюдала за Тарасенко не то чтобы плохо, но как-то неровно — то приезжала и уезжала вместе с «пассатом», то продолжала стоять во дворе, не обращая внимания на отсутствие Тарасенко, но в любом случае каждую ночь она проводила возле дома, и, как только разливалась темнота и двор пустел, «пятерка» снималась со своего места и вплотную подъезжала к подъезду Тарасенко, чуть ли не утыкаясь своим передним бампером в задний бампер «пассата», и стояла там до утра. И ни разу те, кто в ней сидели, не выходили, чтобы зайти в дом. Поочередно они покидали машину, чтобы сбегать за сигаретами, за едой, за выпивкой или чем-нибудь горячим, просто по нужде, но в дом они не зашли ни разу. Их было двое — один Наташиного возраста, коренастый и курносый, другому было лет за сорок, и на лице его навечно застыло такое выражение, будто он постоянно испытывал жестокие приступы тошноты.