Читаем Мясник полностью

Московские двенадцать часов встретили шампанским, до украинского Нового Года Екатерина Анатольевна, тетя Лина и трехцветный кот, объевшийся до тошноты куриными остатками и рыбьей кожей, не дотянули и ушли спать. Костя с Наташей сидели почти до утра — смотрели телевизор, пили, наполняли комнату сигаретным дымом, обсуждали предстоящую поездку в Киев и нестройно распевали песни, преимущественно военные. А утром, когда Наташа с шумящей от сигарет и алкоголя головой залезла, наконец, под одеяло, ей приснилось огромное теплое звездное море, любимые глаза, в которых серебрились лунные отсветы, бесконечная ночь и ощущаемая, как наяву, пьянящая близость разгоряченного тела, и проснувшись, она долго лежала, глядя внутрь себя, переживая сон снова и снова, до мельчайших деталей, и подогревая в себе ненависть к тем, кто забрал у нее все, оставив только сны. Ненависть давала силу ничуть не меньшую, чем любовь, и она поняла, что Костя был прав, предложив встречать Новый Год — праздник взбодрил не хуже холодного душа поутру. И когда спустя неделю она ступила на перрон киевского вокзала, от «плесени» не осталось и следа. В спортивной сумке среди вещей лежали принадлежности для рисования, бумага и несколько пластин оргалита, и она теперь точно знала, что с ними делать.

Киев удивил ее не меньше, чем когда-то курорт на Южном берегу Крыма. До этого Наташа никогда не бывала в больших городах, видела их только по телевизору, и Киев представлялся ей чем-то огромным, оглушительным и крикливым, где-то даже страшным, наполненным людьми, говорящими на языке, который она не понимала. Киев действительно оказался очень большим; она с интересом смотрела на высоченные дома, рядом с которыми самые внушительные девятиэтажки ее города казались хилыми карликами, на просторные площади, длинные улицы, лестницы и массивные уличные фонари, пруды и фонтаны; она впервые в жизни увидела метро и настоящую большую реку. Стекло, бетон, металл… Повсюду стройки, реконструкции, переделки — Киев спешно подгонялся под европейские столичные стандарты и, судя по всему, в это вкладывались огромные деньги — кто-то из ее знакомых говорил, что именно поэтому в Украине такие мизерные пенсии. Но Киев не был шумным, шума в нем было не больше, чем в ее родном городе, он показался Наташе бормочущим, даже каким-то сонным, людей в нем было много, но они не носились по улицам, как она ожидала, а просто шли себе, и даже машины ездили так же, как и дома, без непрерывного рева моторов и гудков, просто их было больше, и, закрыв глаза, она могла бы без труда представить, что никуда из своего города и не уезжала. К своему удивлению, от киевлян Наташа слышала большей частью русскую речь. Потом она вспомнила, как Надя, съездив в украинскую столицу в 1999 году, иронично заметила, что киевские отцы так носятся со своей маниакальной идеей полной украинизации Крыма, а в Москве на Киевском вокзале украинской речи куда как больше, чем во всем Киеве.

Она не стала сразу же мчаться в Русановку, где жил Тарасенко, решив для начала немного освоиться в городе, чтобы вести себя более менее естественно и не шарахаться от каждого угла. Сняв комнату в Проещино у дальнего родственника — настолько дальнего, что мать, продиктовав ей адрес и имя, не смогла вспомнить фамилию, и немного отдохнув, Наташа отправилась в город. Родственник семидесяти двух лет, обрадованный не столько визитом родной крови, сколько прибавкой к мизерной пенсии, отдал ей вторые ключи от квартиры, нарисовал на бумажке план, как добраться до нужных ей мест, в котором не разобрался бы и опытный кладоискатель, и посоветовал не гулять допоздна. В свою очередь Наташа посоветовала ему не распространяться во дворе насчет ее приезда.