Читаем Метеоры полностью

Я всегда восхищался способностью священнослужителей создавать вокруг себя особую, свойственную им атмосферу, которая может находиться в полной противоположности к окружающей их среде. Мне случилось как-то набрести в самом центре Парижа на женский монастырь. Я глазам своим не поверил. Обитель, сад, огород, раскрашенные статуи святых, колокольный звон, размечающий главные этапы дня, — все способствовало тому, чтобы воссоздать и сохранить, в нескольких метрах от метро, кусок деревни — вечной и набожной. Дом священника церкви Святого Духа тоже представляет собой довольно оригинальный анклав на улице Домениль, но дух, который чувствуешь там с момента появления, тоньше, и понадобится не менее двух часов беседы с Тома, чтобы уяснить себе тонкое равновесие духовности, византийства и эротики, которое его характеризует. Конечно, этот дом, выходящий первым этажом на довольно многолюдную парижскую улицу, образует анклав тишины, набожности и медитации, но было в белых стенах, на которых иконы и лампады лежали золотыми дрожащими пятнами, нечто большее, чем просто деревенский приходский дом.

Мне открыл сам Тома, и если моя ночная эскапада и телефонный звонок от комиссара заронили бы хоть малейшее беспокойство по поводу его расположения ко мне, меня тут же обнадежила бы его любезность и тихая и нежная радость, которыми он меня встретил.

— Я сразу хочу тебя успокоить, — сказал он с порога. — Она здесь. Она ждет тебя. Жандарм вернул мне ее сегодня утром.

И он вернул мне Флеретту, встреча с которой, признаюсь, чуть не выжала из меня слезу.

— Моя тростевая шпага! Знаешь, как я ее зову? Флеретта! В память о нашем Фаворском тайном обществе.

— И в память о мальчике, которым ты был и которому дали прозвище Флеретта!

— Да, Тома Куссек. Холостой выстрел!

Мы обняли друг друга за плечи и тихо, но глубоко, тепло рассмеялись, глядя друг другу в лицо, и каждый видел другого в глубине серого туннеля, зеленого рая детских любовей. Как это было хорошо после перехода через гетеросексуальную пустыню, полную зловоний и злобы, — вновь обрести наше братское и незапамятное сообщничество!

Ужин, поданный старой служанкой, по всей видимости глухой и немой, был долгим и изысканным, составленным из блюд, которые я люблю, — творений чистых и нераспознаваемых при первом подходе, которые так же соотносятся с обычной едой, как абстрактная живопись с фигуративной. Служанка ставила блюда перед Тома, затем исчезала. Тогда он принимался за дело, и было в его жестах одновременно столько точности и явного следования тайным предписаниям, что невольно на ум приходило сравнение с жестами жреца, но такого жреца, что не режет глотки быкам и не пускает кровь баранам, а обнажает категории, взрезает сущности. Он заметил любопытство, с которым я за ним наблюдал, и на мгновение прервался, чтобы сказать мне слова, которые раскрывали сущность его характера:

— Что поделаешь, так уж сложилось: у меня никогда не было склонности к низкому!

Мы вспомнили «Фавор» и нашу маленькую группу.

— Я не сохранил связь ни с кем из флеретов, — заверил он меня, — и, однако же, сохранил удивительно четкое воспоминание о каждом. Так и вижу всех нас в этом основополагающем возрасте, когда, выходя из лимбов детства, мы по-новому раскрывали глаза на мир. Задним числом я испытываю к нам огромную нежность. Не имея детей, считаю своими детьми этих мальчиков, частью которых, как это ни парадоксально, являюсь я сам и с которыми нахожу, без всякого сомнения, родственное сходство.

— Тогда мы одновременно обнаружили, кто мы такие и что нам нечего ждать от гетеросексуального общества, — сказал я. — Отцы колледжа сами безгранично были преданы этому обществу, от которого, однако, их отделял целибат. Я восхищаюсь проворством, с которым мы образовали касту, замкнутую в своей тайне и ощетинившуюся презрением. Я по-прежнему верен и тайне, и презрению, — я обязан им тем, что стал собой и даже достиг некоторой степени счастья.