Читаем Метеоры полностью

Мои худые и неутомимые ноги старого оленя несли меня довольно быстро, и я очутился на окраине Венсенского леса, перейдя площадь Порт-Доре. На стадионе Лео-Лагранж еще царило оживление, несмотря на спускающиеся сумерки. Свежие и мускулистые молодые люди предавались любопытному обряду, чей явно брачный характер не ускользнул от меня. Они сбивались в гроздь, и тут же каждый засовывал голову между ляжками впереди стоящего, и этот изо всех сил цеплялся обеими руками за соседей, так что гнездо самцов колыхалось и шаталось под напором кучи напряженных ляжек. В конце концов большое яйцо, высиженное в сердцевине гнезда, выкатилось из-под ног самцов, которые рассыпались и стали отнимать его друг у друга.

Венсенский лес, таким образом, сразу же являл себя садком любви. Я люблю двусмысленность слова «сумасбродство», в котором есть и бродяжничество, и потеря здравого смысла. Волнующий спектакль молодых людей с голыми бедрами, свершающих свой брачный ритуал, прекрасно предварял вечер. Смеркалось. Я вступил в аллеи. Я шел по туннелям из зелени. Сидя на зеленой скамейке, я слушал спокойный гул большого города. Современный город не так далек, как думают, от былых зарослей и чащоб. Кроме того факта, что в Париже есть свои дровосеки и что на улице Барр я часто слышал по ночам крики совы, ничто так не напоминает охотнику вроде меня, что это нагромождение строений и жилых домов, прорезанное улицами и улочками, — густые джунгли, кишащие добычей и ее преследователями. Цивилизованное общество — фальшивка, потому что порядок, который охраняет полиция, диктуется доминирующей группой, чьи характеристики — деньги и гетеросексуальность. Значит, речь идет о насилии, навязанном сильнейшими — всем остальным, у кого нет другого прибежища, кроме подполья. В цивилизованном полицейском государстве стражи порядка — только особый вид охотников среди множества других.

Вот где витали мои мысли, когда из темноты возникла фигура человека и он сел на скамью рядом со мной. Двое встречаются в кафе, в гостиной, на выставке и т. д. Их точки нападения и контакта потенциально неограничены. Но если встреча произошла ночью в парке, эти точки сводятся к двум: секс и деньги, причем первое не исключает второго. Все мои чувства, усиленные всем моим опытом, — мобилизованы, устремлены к черному и незнакомому существу, чье дыхание я могу слышать. Позвать. Услышать зов. Целое искусство. Оценить быстро — часто в тени — реальность зова и качество. Не ошибиться. Ошибки стоят дорого. На кон поставлена ночь, но часто вместе с ней и свобода, и жизнь.

Мой сосед встает, делает четыре шага вперед. Останавливается. Я вижу его со спины. Он расставляет ноги. Я слышу, как он писает. Это зов. Качество низкое, очень низкое. Тишина. Он оборачивается и оказывается лицом ко мне. Света достаточно только для того, чтобы увидеть в его распахнутой ширинке член. Впрочем, эксгибиция так логично вытекает из положения, что с закрытыми глазами, в непроглядной темноте, я угадал бы ее, я бы ее увидел. Густая нагота хоботастого идола, выставленного как диковинка на пьедестале из одежды. В ней сконцентрирована вся нагота мира. Желание, исходящее от него, чисто, абсолютно чисто, без примеси красоты, нежности, грации или восхищения. Это брутальная, дикая, невинная сила. Я встал. Ноги вознесли меня вверх, и я иду вперед, словно по нитке, к фаллофору. Невозможно противиться тяге, укорененной в самой глубине моих внутренностей. Сейчас я встану на колени. Поклонюсь. Помолюсь. Причащусь. Выпью млечный сок из этого корня.

— Полегче!

Голос вульгарен, раскатист, но юн и озвончен насмешливой ноткой. А пока что хоботастый идол исчез, поглощенный ширинкой. Естественно, это было бы слишком просто. Я не имею права на просто член. Со мной все должно всегда обрастать значениями, обещаниями, угрозами, окружаться откликами и предвестниками. Но превыше желания, во мне разгорается интеллектуальное любопытство. Какую форму примет на этот раз бурлящее воображение, которым оно будет увенчано?

— Не здесь, пошли со мной!

По-прежнему в плену очарования, я иду за ним, как автомат, разве что Флеретта по-прежнему верно качается у левого локтя.

— Я Бернар. Работаю тут. А ты?

А я? Как, на самом деле, меня зовут? Кстати, что у меня за профессия? Желание упростило меня, выскребло до кости, свело к схеме. Как нанизать на этот элементарный тропизм — побрякушки актов гражданского состояния? В такие запредельные минуты я понимаю страх, который секс внушает обществу. Он отрицает и попирает все, что составляет сущность последнего. Тогда общество надевает ему намордник — гетеросексуальность — и сажает его в клетку — брак. Но иногда зверь выходит из клетки: ему даже случается сорвать с себя намордник. Тотчас со всех сторон бежит народ и призывает полицию.

— Сюрен. Мусорщик.