Такова на самом деле главная тема, которая будоражит «Крановщики». В ходе недавнего собрания Муниципального совета была затронута проблема переработки отходов, и при этом среди прочих рассматривалось уничтожение сжиганием. Когда местная газета поместила отчет об этих спорах, мирок тряпичников закипел. Действительно, сжигание — это гибель сотни мелких ремесел, прямо или косвенно связанных с утилизацией. Но когда принадлежишь к их гильдии, то понимаешь, что это гораздо хуже. Это грубая, смертельная атака, не только физическая, но и моральная, потому что огонь заводов по сжиганию отходов сходен с кострами инквизиции. Нам, отщепенцам, сразу ясно, что это нас хотят бросить в огонь телом и душой. Но, конечно, посмотреть надо. В Исси-ле-Мулино, на берегу Сены, работает современный завод по переработке сжиганием. Надо мне туда съездить. По правде говоря, оказий представлялось немало. Не хватало храбрости. Я чую идущий оттуда запах серы, от которого меня прямо корчит. Вот вам довод, опровергающий облыжные домыслы моего брата Постава (Постава-благонамеренного), который, когда я являлся, думал, что перед ним дьявол. Ад не то место, о котором мечтают лоботрясы, а то, куда порядочные люди мечтают их бросить. Маленький нюанс! И все равно. Данте, собирающийся следовать за Виргилием, должно быть, изведал колебания, довольно сходные с моими. Но я поеду, поеду, коль надо!

P. S. Странная и зловещая параллель! В тот самый час, когда обсуждается сжигание бытовых отходов, мрачные слухи доносятся из Германии, которую в данное время Адольф Гитлер переустраивает по собственному усмотрению. Гомосексуалисты массово арестовываются и без всяких юридических процедур отправляются в концентрационные лагеря, где умирают от плохого содержания. Естественно, гетеросексуальный сброд ни слова не скажет об этом коллективном преступлении. Дураки и подлецы! Как можно вам не знать, что, сделав первый шаг, тиран замахнется на следующее избранное меньшинство и отправит на заклание священников, профессоров, писателей, евреев, профсоюзных активистов, — откуда мне знать? Но тогда сегодняшнее молчание заглушит ваши гневные крики. Память о сегодняшнем молчании опровергнет лицемерные жесты вашего возмущения.

ГЛАВА V

Небо и ад

Александр

Я не хотел возвращаться в квартал церкви Сен-Жерве, где прожил пятнадцать лет с мамой. С тех пор, как бедняжка умерла, мое горюшко не исчезло. Горюшко? Да, потому что оно характеризуется как умеренностью, так и постоянством. Как трудно познать себя! Некоторый опыт и созерцание других настроили меня на то, что смерть мамы вызовет во мне резкую боль, из которой мне потом удастся выбраться, как из опасной болезни, сначала окрепнув, а потом и окончательно выздоровев без ощутимых последствий.

Все вышло как раз наоборот. Сначала я ничего не почувствовал. Потребовались недели, даже месяцы для того, чтобы ужасная весть проникла в меня, как будто ей пришлось медленно и кропотливо преодолевать неверие сердца. А горе, тем временем, вступало в силу. Боль незаметная, без приступов, без рези, но не скрывавшая своей окончательности, неисцелимости. Все просто: у других горе острое, у меня — хроническое. Смерть мамы похожа на гнойную язву локального характера, с которой в конце концов свыкаются денно и нощно, но она сочится гноем — бесконечно и без надежды на рубцевание. Некоторых движений и потрясений все же лучше избегать, и я не ходил без нужды смотреть на окна улицы Барр.