Читаем Метеоры полностью

— Наш город не имеет устойчивого равновесия, месье Сюрен. Или точнее, он обладал им, но потерял. Нельзя понять Венецию, игнорируя город-близнец, который уравновешивал его в Средиземноморском бассейне. Вначале Венеция была плацдармом Константинополя, которому она обязана самым существенным в своей духовной и материальной жизни. Вопреки всей Италии, против Сьены, против Генуи, против Рима, он поддерживала византийцев, она притязала на родство с Восточной империей; и те западные визитеры, которые высаживались у набережной Рабов и обнаруживали там толпу в широких и вышитых одеяниях, в шапочках и чепчиках, видели эту восьмиугольную с куполами архитектуру, тонкой работы решетки, мозаику, им, этим визитерам казалось, что они перенеслись на Восток. А потом Константинополь пал, исчез под натиском турецких варваров, и, видите, месье Сюрен, самое страшное в этой исторической трагедии отношение к этому Венеции. Это может показаться невероятным, но венецианцы восприняли новость о катастрофе 1453 года с не очень убедительной горестью. Можно сказать, они даже выказали тайное удовлетворение смертью своей сестры-близняшки, неизмеримо более богатой, более щедрой, более религиозной. Но оказалось — без Византии они не могли существовать. С тех пор судьба Венеции была решена, лишенная византийского противовеса, она дала волю своим авантюрным, странническим, торговым наклонностям — и они поддерживали ее процветание, богатство и мощь некоторое время, — но это уже было тело без души, обреченное на неизбежное разложение. И хотя ваш ненавистный корсиканец нанес последний удар Светлейшей, передав ее Австрии в 1797 году, уже давно это был только труп, в котором жизнь поддерживалась только по привычке. Вот, месье Сюрен, что можно прочитать в зеркалах Венеции.

Мы подошли к большому навесу из листьев, под которым таился ресторан отеля. Мой спутник протянул мне карточку:

— До свидания, месье Сюрен. Если вам понадобятся мои скромные знания, не колеблясь, приходите меня навестить.

Когда он, живой и легкий, удалился, я прочел в его карточке:

Инженер

Метеорологическая станция Венеции».

* * *

Пробуждение глубокой ночью. Итальянцы никогда не спят. Когда на улочках уже перестают раздаваться крики и песни полуночников, под бледным рассветным небом начинают звонить колокола сотен церквей. Вчера вечером я взял одну из книг, лежавших в салоне и предназначенных для клиентов. Это глава из «мемуаров Казановы» «Мое бегство из венецианской тюрьмы». Вот еще один «центробежный» венецианец, вся жизнь которого была только чередой соблазнений и разрывов. Но Казанова не Дон Жуан, в котором было что-то от охотника и даже убийцы. Этот испанский пуританин ненавидит женщин и плоть, хотя в то же время он — их пленник… Он презирает эти существа, доступные и нечистые, но не в силах пройти мимо. Потом все они обливают его грязью и проклинают. И когда он покидает очередную из них, то всегда со злобной насмешкой, а его слуга заносит имя в толстую книгу, где содержится список всех жертв.

Тогда как Казанова… искренне, глубоко обожает женщин, всех женщин, никогда не бывает удовлетворен, пока его случайная партнерша не разделит с ним наслаждение. И что с него спросишь? Верность, брак, семья — это не для него. Он влюблен, его притягивает очаровательное существо (почему, кстати, его называют соблазнителем, если его самого соблазняют?), он ухаживает, он прибегает ко всевозможным тонким уловкам, чтобы покорить ее, подавить сопротивление, заставить сдаться на его милость, заплатить за свое недолгое рабство часом блаженства и после этого бежать, как на крыльях, навсегда, но улыбаясь и посылая воздушные поцелуи, все более удаляющиеся, все более меланхоличные. И всегда он вспоминает о ней с чувством, уважением, нежностью..