Читаем Метеоры полностью

Когда я приземлился этим утром в аэропорту Марко Поло, дождь лил как из ведра. Отказавшись прятаться в кабину вапоретто, где толкалась космополитичная толпа, я остался на палубе. Все сорок пять минут, пока длился маршрут, я глядел на проплывающие мимо сваи, с навершиями в форме касок, обозначавших фарватер, на каждой из которых сидела чайка. Никто не приезжает в Венецию, чтобы узнать этот город, она — часть воображаемого мира любого европейца. Сюда приезжают, чтобы вспомнить уже знакомое лицо города. Эта дорога, обозначенная шестами, вбитыми в ил лагуны, была чем-то вроде дороги из белых камешков, бросаемых Мальчиком с пальчик, чтобы найти путь домой, к родителям. Для среднего западного европейца нет города более предсказуемого, предвкушаемого, чем Венеция.

Мы плыли по Большому Каналу — и каждый из нас будто возвращался в свой собственный сон и радостно приветствовал знакомые черты, предвещавшие приближение родного города. Сначала голуби взмыли в воздух все вместе, совершили круг над корабликом и исчезли, взмахнув крыльями, подобно голубю Ноева ковчега. Потом гондола прорезала пелену дождя — наша первая гондола, в длину одиннадцать метров, в ширину — полтора, черное лакированное дерево, маленький букет искусственных цветов, воткнутый, как бандерилья в загривок зверя, в щель верхней палубы, на носу ferro[12] из стали, его шесть зубцов символизируют шесть кварталов Венеции. Дождь наконец прекратился. Луч солнца, как шпага, прорезал туман, в котором мы проплывали, и вонзился в белый купол, окруженный хороводом статуй церкви Санта-Мария делла Салюте. Кораблик остановился, и только тогда, повернувшись, я поприветствовал, как старую знакомую, колокольню Сан-Марко, две колонны Пьяцетты, аркады Дворца дожей…

Я отделился от толпы, теснящейся на набережной. Меня удержала тоска, я предчувствовал, что должно случиться. Я «узнал» Венецию… Это был первый ритмический удар, задавший отныне тон моей жизни. Со вторым ударом, я буду «узнан» Венецией.

Я сделал несколько нерешительных шагов по мостику. Он был не длинный. Швейцар в красном жилете приблизился ко мне и, улыбаясь, забрал мой чемодан.

— Я знал, синьор Сюрен, что вы вернетесь. В Венецию всегда возвращаются!

Я почувствовал укол в сердце, в его глазах мелькнул свет узнавания, отчуждающий меня от самого себя, блеск, подобный тому, что сверкнул в глазах Софи, ранив меня в первый раз… Он принял меня за моего брата. Хотел я того или нет, он воплотил в жизнь мою идентичность с Жаном.

В отеле «Бонвекьяти» меня приняли как блудного сына и обещали, что я опять поселюсь в той же комнате — чистой и светлой.

— Она вас преданно ждала, синьор Сюрен, — польстил консьерж.

Действительно, комната номер 47 была светлой, окно выходило на крыши, прямо над переулком Гольдони, узким, как горная расселина, смотрел ли я на нее своими глазами или глазами брата? Я взглянул на кровать — немного узковата для того, чтобы называться супружеской, как раз подходящая для близнецов. Люстра из стекла с прожилками, бело-розовая, как будто висящий под потолком торт, маленькая ванная, хрупкий секретер, мой взгляд задержался на карте Венеции, висящей на стене. Я узнал две протянутые друг к другу ладони — правая повыше левой, разделенные голубой змеей Большого Канала. Вокзал находился в основании указательного пальца правой, Санта-Мария делла Салюте на конце большого пальца левой, площадь Святого Марка у правого запястья… Если у меня было малейшее сомнение в моей миссии, ради которой я приехал в Венецию, то теперь оно исчезло: двойной ключ от этого города был преподнесен мне в день прибытия на бархатной подушечке.

* * *