Читаем Метеоры полностью

Одиночество. Некоторые холостяки, обреченные, казалось бы, на изоляцию, обладают даром создавать повсюду, где бывают, маленькие общества — передвижные, летучие, но живые, постоянно обновляемые новыми рекрутами, — если только сами не примыкают к какой-нибудь уже существующей группе, что бывает нелегко. Тогда как люди, преданные одному человеку, казалось бы, защищены от всякой угрозы одиночества, но, если партнер их покидает, впадают в неисцелимое безумие. Очевидно, что Жан пытается перейти из этой категории в первую, но для меня такая метаморфоза исключена, я вижу в ней только падение.

Набережная с каждой минутой становится все оживленнее. Вапоретто один за другим причаливают к пристани и толпа маленьких людей, топоча, вываливается оттуда. Это жители бедных кварталов Местре, они приезжают в Венецию на работу, на целый день. Маленькие люди, маленькие люди. Мне кажется, что они все ниже меня. Но, может быть, это иллюзия, и она порождена их очевидно низким положением в обществе. Не думаю. Я расположен допустить, что богатство, власть, принадлежность к высшему обществу запечатлены в человеке его ростом, весом, осанкой. И конечно, я думаю о себе самом, о моих ста шестидесяти сантиметрах роста, пятидесяти пяти килограммах весу и убеждаюсь, что даже среди этих людей был бы одним из самых тщедушных. Вот мысль, которая пришла мне в голову два месяца тому назад, еще до предательства Жана. Конечно, каждый из нас слаб и мал, но вместе мы — благодаря нашему призванию — несомненный колосс. Вот этого-то колосса я разыскиваю и оплакиваю. Но какой смысл возвращаться к одной неотвязной теме?

Материк транспортирует в Венецию маленьких людей. Море обвевает нас теплым и влажным дыханием. Это — «бора», греческий ветер с северо-востока. Венеция — целиком спорный город, его отвоевывают друг у друга море и земля. Вода, бегущая в каналах и постоянно меняющая уровень, представляет собой рассол, в котором степень солености уменьшается или увеличивается несколько раз в день. Я замечаю, что метеорологические феномены все больше привлекают мое внимание. По правде сказать, мы, в Звенящих Камнях, всегда жили в тесном содружестве с ветрами, снегами, дождями. И, само собой разумеется, с приливами, неуклонно повинующимися особому ритму, независимому от смены дня и ночи, как и капризы ненастья. Но эта независимость приливов стала для меня очевидной три месяца назад, после отъезда Жана, когда я открыл в «тихой буре» прообраз разлученных близнецов. Встреча с Джузеппе Коломбо произошла вовремя. (Впрочем, не Жан ли послал мне его или, верней, послал меня к нему, заставив меня приехать в Венецию? Этот вопрос может завести далеко. Спрашиваю себя: а что если, следуя по маршруту брата-дезертира, идя по его следам, встречаясь с людьми, которыми отмечен его путь, я не исполняю своей собственной судьбы разлученного близнеца, судьбы, прямо противоположной его року, хотя и дополняющей его? Какая же судьба ждет нас? Только продолжение моего путешествия, продолжение и финал ответят на этот вопрос.) Я принял вчерашнее приглашение Коломбо. Предупредив его по телефону, я сел в моторную лодку и приказал отвезти меня на один из островов Лагуны, островок Бартоломео, где находится один-единственный домик, в котором размещается одна из метеорологических станций Венеции.

Чувство, возникшее при виде этой станции: мы в каком-то всемирном месте. Ничто здесь не напоминает о Венеции, Лагуне и даже Италии, Европе и т. д. Домик, мачты, опоры с веревочными лестницами, аппараты — вся эта атмосфера научная и одновременно лирическая, весь этот маленький скромный, мастеровитый и наивный мир, занятый исключительно небом и метеорами, — но точно такой же можно найти и в Калифорнии, на мысе Кап, у Берингова пролива, — все здесь говорило об этом, но, разумеется, у меня не было никакого опыта в этой области.

Коломбо, красноречивый и любезный, показал мне свои владения.