Читаем Место, которое есть полностью

— Сурово. — чуть более серьезной интонацией говорю я; в таким ситуациях серьезность нужна, ибо дамы очень чувствительны к изменениям в тоне и манере речи: при помощи всех этих перепадов ими можно управлять. — Отказ окончательный и бесповоротный?

— Не знаю пока точно. Скука надоела, а ты таким скучным сразу показался. «Привет, прелестница» — что за дурацкие слова?

— Ясно. — вновь сделав голос повеселее, молвлю я, давая ей как бы понять, что вновь обрел до этого уже утраченную надежду на коротание вечера в ее компании. — Я, признаться, тоже часто скучаю. Все, вроде бы, радоваться должно: мир как-никак не так уж и жесток ко мне, да вот только чувствую, что многого я лишен, причем кажется мне всегда, что именно мой удел самый тяжелый.

— Да уж. — протянула моя собеседница, а потом из гортани ее вылетел легкий смешок. — Какие паршивые вещи говоришь! Вот это-то мне все уже давным-давно и надоело. От таких как ты вся скука. Дельного ничего даже сказать не можешь, что уж там о серьезных действиях говорить…

— Какие-то странные мотивы в словах твоих слышу. Что-то до боли знакомое. — сказал я, и в самом деле почувствовав, что ее слова мне что-то смутно напоминают. — Ну да ладно, все это не так уж и важно. Вернусь я, пожалуй, к чувствам своим.

— Валяй, мне все равно, только спросить хочу, не кажется ли тебе, что ты слишком неподходящий способ выбрал для того, чтоб соблазнить меня? Такие дурацкие разговоры сейчас нигде не в почете, может лет семьсот назад…

— Так я и не собирался соблазнять. — соврал я. — Просто желание появилось поговорить с человеком, и по чистой случайности мне довелось выбрать именно тебя.

— Было бы занятно, если бы не был ты таким предсказуемым… Да, — интонация ее голоса приобрела мечтательные оттенки, — женщины определенно умнее мужчин, даже в современном мире.

— Может быть, но я этому не верю. Сегодня умность каждого — что мужчины, что женщины — напрямую связана с анатомическими и физиологическими способностями.

— Да, тут ты, конечно, прав… уродился безногим, знай, что ни светит тебе никакой образованности, а на природные таланты особо рассчитывать не стоит. Такие уж условия здесь у нас.

В такой дурацкой манере мы продолжали разговаривать не более трех минут, по истечению коих вдруг оказалось, что я не так уж и скучен для слепой красавицы. Она стала искренне посмеиваться, когда считала, что мои реплики требуют подобного одобрения, я же всему это был неописуемо рад — ведь я, почти идеальный мужчина, был все ближе и ближе к тому, что бы заключить в свои объятья почти идеальную женщину.

— Как же имя твое? — поинтересовался я, вспомнив через пару десятков минут, отведенных на беседу, что мы не представились друг другу.

— Ева. Теперь твой черед. — был ответ.

— Меня зовут Ид.

— Ид? — задумчиво спросила моя собеседница, а затем добавила. — Очень необычное имя. Я только об одном человеке с подобным именем слышала.

— Говорят, что назвали меня в честь какого-то древнего музыканта. — будто оправдываясь, отрапортовал я.

— Вот музыкантов с такими именами не знаю, зато актера… как его там? А! Точно! Ид Буррый, кажется.

— Не хотел об этом говорить, — добавив немного фальшивой скромности нежелавшего быть разоблаченным благотворителя в интонацию своей речи, сказал я, — но, похоже, придется, раз уж ты сама завела речь об этом…

— Неужели?! — почему-то совсем не радостно воскликнула Ева и продолжила. — Дай разгадаю этот очевидный ребус. Ты и есть тот самый Ид Буррый, верно?

— Да. Правда, признаться, я хотел произвести этим открытием некоторое впечатление на тебя, но ты как-то умудрилась сделать так, чтоб я вдруг застыдился своего амплуа.

— Какой смешной ты! — вдруг громко расхохотавшись, чуть ли не истерично выкрикнула девушка.

— Чем же я так рассмешил тебя? — чувствуя себя немного задетым, обратился я к Еве. Но ответа не последовало, вместо него моим барабанным перепонкам достался звонкий смех, длившийся, наверное, секунд тридцать, если не больше.

— Прости меня за все этой. — произнесла Ева, когда наконец успокоила.

— Да ничего… — я отвечал немного поникшим голосом, пытаясь разгадать все-таки почему она так заливалась хохотом: может ли это быть как-то связано с моим актерским талантом или девица потешается над чем-то иным?

— Ты тут совсем не виноват. Не над тобой смеялась, честное слово… Все из-за этой дурацкой жизни, — губы ее растянулись в какой-то злорадной улыбке, достойно самого радикального последователя учения Диогена, — понимаешь?

— Не совсем. Чересчур многозначительно.

— Ну, я хочу сказать, что шутку забавную эта самая жизнь сыграла со мной. Я тебе по секрету скажу, только ты ничего плохого не подумай, я всегда терпеть не могла Ида Буррого: жалкий актеришко, надо признать. Всегда я ругалась самыми ужасными словами, когда кто-то при мне начинал превозносить игру этого проходимца и так далее.

— Новости, надо отметить, просто замечательные. Ты же понимаешь, что мне все это говоришь?