Читаем Мешок с костями полностью

Она повернула мою голову, наклонила так, чтобы я смотрел в озеро. Под водой я увидел бесформенные тела, которые проносило мимо глубинным течением. Залитые водой глаза. Объеденные рыбами носы. Языки, болтающиеся между губ, словно водоросли. У некоторых под прозрачной кожей в животе перекатывались кишки. От других остался только скелет. Но даже это жуткое зрелище не остудило моего желания. Я вырвал голову из ее рук, разложил Джо на досках и наконец с силой вогнал мой меч в ее ножны. По самую рукоятку. Ее посеребренные лунным светом глаза смотрели на меня, сквозь меня, и я заметил, что один зрачок больше другого. Именно так выглядели ее глаза на телевизионном мониторе, когда я опознавал ее в морге Дерри. Она умерла! Она умерла и я трахал ее труп! Но даже это не остановило меня.

— Кто он? — кричал я, долбя и долбя холодную плоть, что лежала на досках плота. — Кто он, Джо? Ради Бога, скажи мне, кто он?

В северной спальне я затянул Мэтти на себя, млея от прикосновений ее маленьких грудей, ее длинных ног. Потом перекатил ее на другую половину кровати. Почувствовал, как она потянулась к моему члену, и хлопнул ее по руке: если бы она коснулась меня, я бы тут же кончил.

— Раздвинь ноги, скорее, — приказал я, и она подчинилась. Я закрыл глаза, отключая окружающий мир, сосредоточиваясь только на ней. Подался вперед и вниз, остановился. Рукой чуть поправил разбухший донельзя пенис, и он вошел в нее, как входит палец в обшитую шелком перчатку. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, потом коснулась рукой моей щеки, повернула мне голову.

— Тут нет ничего, кроме смерти, — она словно объясняла очевидное.

В окно я увидел Пятую авеню, квартал между Пятнадцатой и Шестнадцатой улицами, все эти роскошные магазины «Биджен» и «Болли», «Тиффани» и «Бергдорф», «Стубен гласе». По тротуару вышагивал Гарольд Обловски, с юга на север, помахивая брифкейсом из свиной кожи (тем самым, что мы с Джо подарили ему на Рождество, за восемь месяцев до ее смерти). Рядом с ним шла Пола, его роскошная фигуристая секретарша, держа в руке пакет из «Барнс и Ноубл»[81]. Только фигура исчезла. От Нолы остался скалящийся скелет в костюме от Донны Каран[82] и туфельках из крокодильей кожи. И ручки пакета сжимали не холеные пальцы, а белые кости. Улыбка Гарольда, стандартная улыбка литературного агента, превратилась в непристойный оскал. Его любимый костюм — темно-серый, двубортный — болтался на нем как парус на ветру. Вокруг него, по обоим тротуарам, я видел только живые трупы. Мумии мамаш несли трупы детей на руках или катили их в дорогих колясках. Зомби-швейцары стояли у подъездов, скелеты подростков катили на скейтбордах. Высокий негр (я понял, что он негр, по нескольким полоскам кожи, прилипшим к черепу) вел на поводке скелет собаки. У водителей такси провалились глаза. Из окон проезжающих мимо автобусов на меня смотрели черепа, все ухмылялись, совсем как Гарольд, словно спрашивая: «Эй, как ты, как твоя жена, как дети, как пишется в последнее время?» Уличные продавцы орешков арахиса разлагались на ходу. Однако ничто не могло отвлечь меня. Я сгорал от желания. Подсунул руки под ее ягодицы, приподнял ее, вцепился зубами в простыню (с удивлением увидел, что она расписана синими розами), и стал стягивать с матраца, не выпуская изо рта, потому что боялся, что иначе начну кусать ей шею, плечо, грудь, всюду, куда только дотянусь зубами.

— Скажи мне, кто он! — орал я на нее. — Ты знаешь! Я знаю, что ты знаешь! — Мой голос звучал глухо из-за торчащей изо рта простыни, и я сомневался, что кто-нибудь, кроме меня, мог разобрать хоть слово. — Скажи мне, сука!

На тропе, соединяющей дом и студию Джо, я стоял в темноте, держа в руках пишущую машинку, а мой член-каланча подпирал ее снизу. Легкий ветерок обдувал меня. И внезапно я почувствовал, что я уже не один. Тварь в саване возникла у меня за спиной, прилетела, как мотылек на огонь. Рассмеялась сиплым, прокуренным смехом, который мог принадлежать только одной женщине.

Я не мог видеть руки, которая протянулась, чтобы схватить меня за… пишущая машинка закрывала обзор… но я и так знал, что кожа на этой руке — коричневая. Она добралась до цели, сжала ее, заходила взад-вперед.

— Так что ты хочешь знать, сладенький? — спросила она, по-прежнему оставаясь за моей спиной. Смеясь, дразня. — Ты действительно хочешь это знать? Ты хочешь знать или хочешь чувствовать?

— О, ты сводишь меня с ума! — вскричал я. Пишущая машинка, тридцать или чуть больше фунтов «Ай-би-эм селектрик», вырывалась из моих рук. Я чувствовал, что мои мышцы натянулись как гитарные струны.

— Ты хочешь знать, кто он, сладенький? Тот безобразник?

— Продолжай то, что делаешь, сука! — завопил я.

Она вновь рассмеялась — смех ее очень напоминал кашель — и сжала меня в самом приятном месте.