Читаем Меншиков полностью

В точности хода мыслей светлейшего в августе – начале сентября 1727 года мы не знаем и вряд ли когда-либо удастся документально объяснить странности его поведения. С уверенностью можно сказать одно: у Меншикова не было шансов повторить то, что он сделал в памятную ночь 28 января 1725 года, когда умер Петр I. На первый взгляд теперь у него будто бы и было больше возможностей, чем тогда, – он стал президентом Военной коллегии, адмиралом и генералиссимусом, нареченным тестем императора. Власти и влияния у него, несомненно, прибавилось. Но тогда он имел многочисленных сторонников и действовал от имени претендовавшей на трон Екатерины, теперь он остался в одиночестве, был лишен сообщников, готовых привести в движение гвардию; именем императора действовал не он, а его противники. Здесь вступала в силу магия царского имени, царистские иллюзии, которым были подвержены как низы общества, в лице многомиллионной массы крестьян и горожан, так и его верхи, начиная от рядовых дворян и кончая вельможами. Петр II являлся всего лишь орудием интриги.

По-видимому, активные действия не входили в расчеты князя. Иначе он ни за что бы не уехал из столицы, где только и можно было вести борьбу – расположить к себе гвардию, изолировать Долгоруких. Шахматист Меншиков, выражаясь спортивной терминологией, не рассчитал свои действия даже на два хода вперед, предоставив полнейшую свободу своим противникам.

18 августа он вместе с семьей выехал в Ораниенбаум, где в честь прибытия генералиссимуса грянул артиллерийский залп. Правда, Петр тоже уехал – в Петергоф, конечно же, в сопровождении нового приятеля – забулдыги Ивана Долгорукого. Меншиков попытался восстановить отношения с Петром и вместе с семьей нагрянул к нему в Петергоф, но в гостях не задержался. Прием, видимо, был холодным: невеста, члены семьи, да и сам Меншиков чувствовали себя неуютно и поспешно ретировались. 26 августа Меншиков наряду с прочими министрами, как сказано в «Повседневной записке», «кушал при столе его императорского величества» по случаю именин сестры царя, а на следующий день вместе с царскою семьей присутствовал на литургии. В 6 часов вечера он уже находился в Ораниенбауме.

30 августа Меншиков праздновал свои именины. Список гостей возглавлял адмирал Сиверс, несколько генералов, завсегдатаев в приемной и «прочие господа морские офицеры». Среди присутствовавших – ни одной «знатной персоны», не почтил вниманием своего нареченного тестя и Петр. Праздник, некогда проводившийся с необыкновенной пышностью, на котором непременно присутствовали Петр I и Екатерина, теперь прошел заурядно. Не сгладили впечатления и несколько залпов солдат Черниговского полка, выстроенного по этому случаю.

Чем занимался Меншиков в Ораниенбауме с 19 августа по 5 сентября?

Ничем особенным. Жил как жил. Даже самое скрупулезное изучение «Повседневных записок» не дает за что-либо ухватиться. Распорядок дня оставался прежним, и своим привычкам светлейший не изменял. Вставал он, как и раньше, в обычное для себя время, слушал дела, в ожидании аудиенции в приемной толкались военные и придворные чины. Не расставался Меншиков и со своей привычкой спать после обеда. Иногда Ораниенбаум навещали «персоны». 20 и 28 августа он принимал Феофана Прокоповича, несколько раз у него были члены Верховного тайного совета Федор Апраксин, Гавриил Головкин, Андрей Остерман и князь Дмитрий Голицын. 5 сентября в Ораниенбаум пожаловал Остерман, с которым Меншиков вел тайный разговор. Наверняка это был разведывательный визит, предшествовавший нанесению Меншикову решительного удара. Возможно, Меншиков жаловался Остерману на охлаждение к нему Петра, обращал внимание на праздное его времяпрепровождение, а барон утешал своего собеседника. Быть может, Остерман, умевший, как это хорошо известно, много говорить, но ничего не сказать, больше слушал, чем говорил. Могло случиться, что Остерман, на всякий случай, сам намекнул на опасность, нависшую над князем. В подобном поведении барона был свой резон, ибо искусство интриги, которым он владел в совершенстве, как раз и состоит в том, чтобы одновременно плести несколько нитей и всегда находиться в лагере победителей. Остерман, кроме того, обладал вероломством – качеством особо опасным.

Два отступления от принятого распорядка все же удается уловить: князь реже развлекается игрой в шахматы и карты. За шахматный столик в Ораниенбауме он садился только дважды. Напротив, он чаще, чем прежде, пребывал в одиночестве, погруженный в свои мысли.

Кажется, главной заботой князя в эти дни было наблюдение за отделкой церкви и подготовкой к ее освящению. В церковь он заглядывал много раз, видимо, гордился ее убранством, ибо накануне освящения показывал ее голштинскому министру. Для большего благолепия он заблаговременно, еще 31 июля, отправил в Москву нарочного с предписанием немедленно выслать «басистого» протодиакона и одного певчего.