— Пряжка уздечки сломалась, — легионер говорил по-арамейски неплохо, хотя и с жутким акцентом.

Даниил взял пряжку с таким выражением лица, будто коснулся скорпиона.

— Понадобится время, — пробормотал он. — Приходи завтра.

— Она мне нужна сегодня, — ответил римлянин. — Я подожду.

Даниил поднял глаза, оглядел солдата — сколько он еще будет терпеть эти проволочки? Передернул плечами, взялся за работу. Чем скорее, тем лучше — быстрее удастся спровадить незваного гостя.

Легионер не присел на скамью у входа, как жители селения. Он медлил — из гордости, Даниил ни в жизни не признается даже самому себе, что из вежливости, — дожидаясь, пока его попросят сесть. Тогда пусть постоит, помучается, решил юноша. В этой мастерской ему приглашения не дождаться. Кузнец повернулся к солдату спиной. Не спеша развел огонь, раздул меха.

Вновь разогнув спину, Даниил увидел, что римлянин снял шлем — под ним кудрявились светлые волосы. Вытер ладонью мокрый лоб с вмятинами от тяжелого шлема. Какой же он молоденький, право, не старше Иоиля. Подбородок и щеки совсем гладкие, наверно, еще не знают бритвы. Кожа белая, шелушится, недавний загар облезает. Видно, недолго прослужил под безжалостным галилейским солнцем. А глаза голубые. Солдат вроде бы хотел что-то сказать, но Даниил опять отвернулся и занялся работой.

Он все-таки растянул это простое дело надолго. Когда, наконец, отложил молот, увидел, что солдат так и стоит в неудобной позе, раскрасневшийся от жары, вертит в руках шлем. Теперь он уже не смотрел на наковальню и Даниила. Когда юноша проследил взгляд легионера, в нем все замерло от ужаса. Лия, ничего не подозревая, не зная, кто в мастерской, показалась в проеме маленькой дверцы, ведущей в сад, в руках — кочаны салата. Длинные золотистые волосы рассыпались по плечам, солнце подсвечивает их огненной короной. Глаза, голубые, как цветочки кетцы, полны изумления.

Прежде чем сестра отпрянула назад, Даниил одним прыжком подскочил и резко захлопнул дверь. В нем кипела смертельная ненависть. Эта римская собака осмелилась поднять глаза на его сестру! Один его взгляд оскверняет, как прикосновение нечистой руки. Даниила трясло, когда он протягивал пряжку солдату. Пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы не швырнуть монету в лицо этому светловолосому негодяю.

В ту ночь снова вернулась мечта о горах.

Глава 12

Как-то ближе к вечеру в мастерскую зашел мальчишка из селения, принес починить косу. Даниил с любопытством оглядел парня — скуластое, обветренное лицо, копна черных как смоль волос, дерзкие глаза, а во взгляде настороженность и обида, и к тому же — синяк в пол-лица. Пока кузнец осматривал лезвие, мальчишка, не переставая, расхаживал взад-вперед по кузне.

— Сядь, — Даниил указал на скамью при входе. Парень присел на минутку, но тут же снова вскочил, зашагал из угла в угол. Кузнец раздул мехами затухающий огонь. Нагрел лезвие, несколькими ударами распрямил, потом прошелся песчаником по вмятинам, оставленным каменистой почвой. Время от времени он поднимал глаза на мальчика. Даниил нечасто заговаривал с теми, кто приносил ему работу. Чинил все, что требовалось, и получал деньги. Ему и дела нет до того, что односельчане считают его угрюмым грубияном. Но сегодня хочется поговорить. Этот парень всего на пару лет моложе, а на вид — настоящий боец. Перестав полировать металл, Даниил попытался пошутить:

— Похоже, попал в переделку, да?

Ни улыбки, ни смешка в ответ. Даниил заговорил снова:

— И что ты ему дал взамен?

Молчание, потом у мальчика вырвалось:

— Да ничего. Не мог я. Их было пятеро.

Даниил поднял брови, вновь склонился над работой.

— Я думал, они мои друзья! — в голосе парня звучала нескрываемая горечь. — А они разом на меня набросились вчера, когда я шел с поля.

— За что?

— Мой отец работает на Шумера, сборщика податей.

Теперь понятно, почему парень смотрит так вызывающе. Еврей, нанимающийся собирать подати для римлян, всегда вызывает презрение. Римляне не удосуживаются делать это сами.

— А что, получше способов заработать на жизнь не нашлось?

— Он ничего не мог отыскать, сколько ни пытался. В прошлом году все поела саранча, в этом в зерно для посева попали плевелы, снова ничего путного не выросло. Платить подати было нечем.

Даниил промолчал.

— Конечно, он мог продать мою сестру. В этом позора нет. Но отец слишком добросердечен.

— Нелегко на такое решиться, — возразил Даниил.

— Они нас заставляют, проклятые римляне. Если бы только от них избавиться, всего бы хватало.

Даниил склонился над работой, полируя малейшие шероховатости.

— Они все врут, — продолжал парень. — Мой отец ни полушки себе не взял из податных денег.

Кузнец не ответил. Может, сперва сборщик податей и ведет себя честно, думал он, но если уж дал слабину и пошел на такую работу, вряд ли устоит против соблазна положить в карман немного легких денег. Даниилу стало жалко парня — нелегко жить, когда стыдишься родного отца.