Робкие шаги за спиной. Что делать? Оглянуться боязно. По спине ползут мурашки. Даниил протянул руку, почувствовал легкое касание тоненьких пальчиков Лии. А дальше, какие там слова?

Лия тихонько присела рядом. Вот они уже вместе, брат с сестрой, сидят и, не произнося ни слова, слушают дыхание умирающей. Ее рука в его руке, словно маленький ребенок протянул ладошку — доверчиво и беспомощно. Может, в ней и есть бесы, но ясно — не все им подчиняется. Страхи отступили в дальние уголки дома.

Только слабые звуки — тихо потрескивает фитилек в плошке с маслом, легонько всхрапывает во сне черная козочка, непрестанно шуршат над головой бесчисленные маленькие создания, нашедшие приют в гниющем тростнике. Вот проползла тоненькая змейка, свернулась в кольцо, исчезла в соломе. В тени у стены мелькнула крыса, присела на задние лапки, взглянула на них. Как странно, Лия смотрит на эти создания без удивления, без страха. Ближе к рассвету Даниил внезапно понял, один звук в комнате исчез — бабушкино дыхание.

Глава 11

Наутро по селению, к кладбищу за воротами, потянулась маленькая похоронная процессия. Без флейт и наемных плакальщиц, только несколько соседских женщин причитают то ли искренне, то ли по обычаю. На тележке — тело покойницы, во главе процессии — один-единственный истинный плакальщик, широкоплечий юноша, глядит по сторонам свирепо и угрюмо.

Погребение завершилось, Даниил отправился обратно. Увидел — кто-то торопится навстречу. С огромным облегчением юноша узнал кузнеца.

— Прости меня, друг мой, — Симон схватил его за руки. — Я пытался поспеть на похороны. Не возражаешь, если пойду с тобой?

Симон оказался единственном гостем на поминальной трапезе, устроенной соседями рядом с домиком. Все ели в молчании, а когда женщины убрали посуду и ушли, оставив их одних, друг повернулся к Даниилу:

— Что теперь?

— Думаешь, еще что-то надо делать? — устало спросил юноша.

— Сегодня нет, но завтра… Решил, как поступить?

Даниил отвернулся. С той самой минуты, как получил посланный Симоном черепок, он старался выкинуть этот вопрос из головы.

— Я сегодня спешил сюда еще и по другой причине, — объяснил кузнец. — Помнишь, там, в Капернауме я говорил, что собираюсь остаться с Иисусом. Но одно меня гложет — кузница-то закрылась. Дело тут не в деньгах. Я научился без них обходиться. Другое беспокоит — дело стоит, соседям негде плуг починить. Мне давно пришло в голову — ты мог бы помочь. Не поработаешь ли в кузне, пока меня нет, чтобы мастерская травой не поросла? Я буду страшно благодарен.

Симон всегда так — предлагает царский подарок, словно он, Даниил, оказывает ему любезность. Юноша глянул на дорогу, пнул босой пяткой пыльный кустик травы. Он чуть не плакал. И в то же время в нем поднималась дикая, почти неуправляемая злоба — даже страшно взглянуть другу в лицо. Все: знахарь, Лия, соседи, и вот теперь Симон — считают, он вернулся домой навсегда. А как насчет него самого? Жизни в горах? Там Рош, Самсон, там работа, кто ее делать будет? Поди уж, важнее пары плугов и колес, могущих понадобиться селянам. Все, что он так любит: ветер в горах, жизнь без забот о завтрашнем дне, дикие набеги — боролось в душе юноши с оковами, которые по доброте душевной накладывал Симон.

Но битва оказалась недолгой. Он пойман, и Симон знает — ему никуда не деться. Пусть Даниилу хочется бросить всем вызов, горным львом драться за свободу, он уже побежден — и побежден слабейшей. Не оставлять же Лию вот так сидеть в темноте за закрытой дверью.

Симон глядит куда-то вдаль, ждет, не говоря ни слова, пока Даниил подымет глаза.

— А пойдут они в мастерскую — ко мне? — вырвалось у Даниила.

— Это уж от тебя зависит, — улыбнулся Симон.

— Найти бы кого-то, кто присматривал за Лией, пока я работаю…

— Я об этом тоже подумал. Мой дом, в сущности, часть мастерской. Почему бы вам обоим туда не переехать? Могли бы пользоваться моими вещами. Тебе лучше самому за ней приглядывать.