Может, это и не самая крутая клятва, но я делаю все возможное, чтобы исполнения моих обещаний были чертовски эффектными.

Глубоко вдыхаю свежий осенний воздух. Затем улыбаюсь Эндрю и роюсь в своей сумке, пока не нахожу портативную колонку и не подключаю к ней телефон.

— Атмосфера важна в такие моменты, не думаешь? — спрашиваю я, включаю песню «Firework» Кэти Перри на полную громкость.

Предсказуемо? Да.

Идеально? Тоже да.

Я подпеваю и не пытаюсь скрыть свою широкую улыбку. Возможно, у нас не будет никакого шанса для Эндрю, как предполагает Кэти, но у него точно будет искра¹.

— Что ж, думаю, пришло время начать шоу. И ты знаешь, что сделал. Так что мы оба знаем, я не могу тебя отпустить. Как уже сказала, малыш, — говорю я ему перекрикивая музыку, пожимая плечами. — Последствия.

Я поджигаю фитиль под звуки отчаяния Эндрю.

— Чао, персик. Это было… нечто, — бросаю я через плечо, ныряя в безопасную чащу леса.

Крики Эндрю — восхитительная гармония с крещендо музыки и треском фейерверков, которые взрываются в ночи. Его страдания — это грандиозное шоу разноцветных искр, залп яркого света и оглушительного звука. Честно говоря, он таких фанфар не заслуживает. Но ему повезло.

Это пиздец как великолепно.

Не знаю, когда прекратятся вопли Эндрю, ведь после салюта начнут взрываться бутылки с зажигательной смесью виски «Triple Whistler». Эти штуки очень громкие.

Когда извержение утихает и последние искры превращаются в падающие звезды, я выхожу на поляну. Витает запах селитры, серы и от почерневшего дымящегося тела в центре луга веет паленой плотью.

Осторожными шагами я подхожу к нему. Не понятно, дышит ли он еще, но не собираюсь проверять пульс.

Для него это все равно ничего не изменит. Но я долго наблюдаю за происходящим, музыка все еще звучит позади, оттуда, где я оставила колонку в высокой траве. Возможно, я ищу признаки жизни. Или, может быть, жду признаков жизни в себе.

Нормальный человек почувствовал бы вину или печаль, да? Ну, я любила его два года. Во всяком случае, я так думала. Но сейчас сожалею о том, что раньше не узнала настоящего Эндрю.

Даже этот оттенок раскаяния притупляется чувством выполненного долга. Чувством облегчения. Есть некая сила, когда ты находишь секреты и раскрываешь их в прекрасном, ярком свете.

И я сдержала свое обещание. Никто не будет страдать, кроме тех, кто этого заслуживает. Я сама об этом позабочусь. Если наши души пачкаются за каждую отнятую жизнь, никто, кроме меня, не понесет эту метку.

Никогда больше.

Сквозь музыку прорывается тихий стон.

Сначала я не верю своим ушам, но потом он снова вырывается наружу в виде облачка пара.

— Черт возьми, малыш, — говорю я, сдерживая недоверчивый смешок. Мое сердце поет где-то в глубине души. — Не могу поверить, что ты все еще жив.

Эндрю не отвечает. Не знаю, слышит ли он меня вообще. Его глаза плотно закрыты, кожа обуглена, кровь сочится из искореженных краев обожженной плоти. Я не отрываю глаз от пара, который виднеется с его приоткрытых

губ, роюсь в недрах своей сумки, пока не нахожу то, что ищу.

— Надеюсь, тебе понравилось шоу. Это было отличное выступление, — говорю я, вынимая пистолет из кобуры и приставляя дуло к его лбу.

В ночи раздается еще один тихий стон.

— Но я не захватила с собой фейерверков для выступления на бис, так что тебе придется проявить воображение.

Нажимаю на спусковой крючок, и с последним взрывом в мире становится на одну саранчу меньше.

И только одно чувство я сейчас испытываю:

Гребаную неуязвимость.

<p>1_ПОГРУЖЕНИЕ</p>

ЛАРК

— Не задерживай дыхание, — кричу я мужчине в тонущей машине, когда он колотит в окно и молит меня о пощаде. — Понял?

Не думаю, что он меня услышал. Ну и ладно.

Я просто улыбаюсь и машу ему одной рукой, а другой направляю на него пистолет на случай, если окно откроется и ему удастся выскользнуть наружу.

К счастью, давление поднимающейся воды практически не позволяет ему спастись, и в считанные мгновения автомобиль погружается под воду. В черной воде лопаются пузырьки, когда автомобиль скользит в Скитуатское водохранилище. Фары направлены на звезды и мерцают, когда электрические соединения выходят из строя.

— Вот дерьмо.

Это не очень хорошо.

На самом деле, это даже удивительно. Но необычно.

Я прикусываю губу и смотрю, пока не гаснет свет и поверхность не становится неподвижной. Когда убеждаюсь, что все тихо, достаю телефон и открываю контакты. Мой большой палец зависает над номером Этель. Только ей я звонила, когда все шло по пизде. Конечно, автомобиль на дне озера больше чем просто «пошло по пизде», так что просить помощи у Этель не могу.

Вздохнув, я набираю номер чуть выше.

Два гудка, и он снимает трубку.

— Ранняя пташка, — говорит мой отчим на другом конце провода. Я закатываю глаза и улыбаюсь, когда он называет меня детским прозвищем.

Мой настороженный тон — первый признак того, что что-то может быть не так, когда я говорю:

— Привет, папуля.

— Что случилось, милая? Все в порядке?

— Конечно…