Читаем Маскарад, или Искуситель полностью

– Вы извращаете мораль, сэр; вы, к сожалению, вертите ею. Посмотрите-ка теперь, давайте представим: разве скромный человек, оказавшись голым на улице, не будет смущён? Примите его и оденьте его – вернётся ли к нему вера? И в любом случае, можно ли его в чём-то упрекать? Теперь, если что-то является в целом верным, то, соответственно, является верным и в частности. Для наготы лысины парик – это пальто. Чувствовать себя неловко от необходимости показывать наготу макушки и чувствовать покой от сознания одежды – эти чувства, которые, вместо того чтобы быть постыдными для смелого человека, фактически свидетельствуют о надлежащем уважении к себе и своим товарищам. И что касается обмана, то вы можете также назвать обманом прекрасную крышу прекрасного замка, и потому прекрасный парик – это тоже искусственное покрытие головы, поэтому то и другое одновременно украшают их хозяина внешне. Я опроверг вас, мой дорогой парикмахер, я запутал вас.

– Прошу прощения, – сказал парикмахер, – но я не понимаю, что вы имеете в виду. Ни один человек сам не решится распродавать своё пальто и свой костюм по частям, но обритый человек сбывает волосы не самому себе и ради самого себя.

– Не… свои… сэр? Если он законно купил волосы, закон будет защищать его собственность, выступая даже против требований головы, на которой они выросли. Но не может ли случиться так, что вы не верите тому, что вы говорите, уважаемый? Вы говорите просто ради смеха. Я не могу так думать о вас, предполагая, что вы были бы рады иметь дело с обманом, который вы же и осуждаете.

– Ах, сэр, я же должен как-то жить!

– И вы не можете не делать этого, не греша против вашей совести, которая суть вашей веры? Рассмотрим другие ответы.

– Не мешало бы пересмотреть этот вопрос, сэр.

– Вы, значит, думаете, сэр, что в определённый момент у всех людей всех занятий ответы одинаковы? Фатально, воистину, – поднимая свою руку, – парикмахерское дело невыразимо ужасно, если оно обязательно приводит к таким заключениям. Парикмахер, – оглядывая его не без эмоций, – вы кажетесь мне не столько еретиком, сколько человеком, введённым в заблуждение. Теперь позвольте мне наставить вас на путь истинный, позвольте мне наставить вас так, чтобы вы доверяли человеческой натуре и никакие другие средства, даже сама ваша работа, не создавали подозрений.

– Вы имеете в виду, сэр, что сделаете так, чтобы я провёл эксперимент по снятию этого уведомления, – снова указывая на него помазком, – но вот в то время, пока я здесь сижу и болтаю, вода выкипает.

С этими словами и этаким весьма довольным, хитрым, скрытным выражением лица, которое, как говорится, появляется у некоторых людей, когда они размышляют, удалась ли их маленькая хитрость, он поспешил к медному сосуду и скоро вспенил в чашке такие белые пузыри, как будто это была кружка свежего пива.

Тем временем другой попытался продолжить беседу, но хитрый парикмахер намылил его столь щедрой пеной и столь пышной, что его лицо стало похоже на пенный гребень волны, и тот уже не думал о разговоре под ней, как тонущий священник в море, у которого не получилось призвать своих товарищей-грешников к строительству плота. Ему ничего не оставалось, кроме как держать рот на замке. Несомненно, пауза не изменила его мыслей, поэтому, когда следы процедуры были наконец удалены, космополит поднялся и для того, чтобы освежиться, вымыл своё лицо и руки и, тщательно приведя себя в порядок, продолжил обращение к парикмахеру уже в иной манере, сильно отличающейся от предыдущей. Трудно сказать точно, что это была за манера, тем более намекать, что это было своего рода волшебство; мягкая манера, трудно отличимая от манеры, выдуманной или нет, неких существ в природе, у которых есть сила убедительного обаяния – сила удержания другого существа глазными зрачками, как иногда случается, несмотря на серьёзное нежелание и воистину серьёзные протесты жертвы. С помощью этой манеры вопрос был решён; когда, наконец, уже все аргументы и уговоры казались тщетными, парикмахер, неодолимо убеждённый, согласился в оставшееся время плавания поставить эксперимент по доверию к людям, поскольку оба выразили такое желание. Правда, чтобы уберечь свой вклад как независимого участника, он громко утверждал, что делает это только ради новизны, на которую он согласился, и потребовал от другого, прежде чем он проявит свою добрую волю, поискать гарантию для него от какой-либо потери, которая могла бы последовать; но, тем не менее, оставался факт, что он будет доверять людям, – о чём он прежде говорил, что этого не сделает, по крайней мере, весьма несдержанно. Тем не менее, чтобы максимально сохранить своё влияние, он настоял в последнем пункте, что в соглашении должны быть чёрным по белому упомянуты гарантии. Другой не выразил никакого сомнения; перо, чернила и бумага были приготовлены, и со всей серьёзностью, словно нотариус, космополит уселся за стол, но, прежде чем взять перо, поглядел на уведомление и сказал:

– Сначала снимите эту вывеску, хозяин, – знак Тимона, вон там; снимите её.