Читаем Маскарад, или Искуситель полностью

– Спасибо, – присаживаясь, – и теперь, прошу, объясните насчёт брокера. Но глядите, глядите: что это? – внезапно вставая и указывая своей длинной трубкой на позолоченное уведомление вроде вывески таверны, качающееся под потолком среди цветной бумаги для уничтожения мух. – «В кредит не обслуживаем»? Никакого кредита – означает недоверие; недоверие означает, что нет веры. Хозяин, – повернувшись к нему взволнованно, – какая острая подозрительность породила это скандальное признание? Моя жизнь! – притопнув своей ногой. – Теперь, если не сказать «собачья», оттого, что у вас в ней нет веры; это оскорбительно для собаки, тем более для всей превозносимой расы бородатых людей! Моё сердце, сэр! Но, по крайней мере, вы отважны; смесь раздражительности Терсита с мужеством Агамемнона.

– Ваш разговор, сэр, не совсем по моей части, – сказал парикмахер, скорее, с сожалением, теперь уже снова потеряв надежду на своего клиента из-за вернувшегося беспокойства. – Не по моей части, сэр, – повторил он решительно.

– Но вы хватаете человечество за нос; привычка, дорогой мой, которая, к великому сожалению, породила в вас равнодушие и непочтительность к человеку. Ведь, действительно, как концепция почтения может сосуществовать с бесконечной привычкой хватать за нос? Но, скажите мне, почему я, хоть и ясно вижу смысл вашего уведомления, пока ещё не чувствую, кому оно адресовано. Кто это?

– Хотя вы говорите не совсем с моей стороны, сэр, – сказал парикмахер, не получая облегчения от этого возвращения к прямому разговору, – я нахожу это уведомление очень полезным, сберегающим для меня множество сил, за которые не заплатят. Да, я потерял много средств, совсем и навсегда, до того, как повесил это предупреждение, – с благодарностью глядя на него.

– Но каков его субъект? Конечно же, вы не хотите сообщить в таком множестве слов, что у вас нет веры? Например, теперь, – сбрасывая ткань со своей шеи, отбрасывая назад свою блузку и повторно садясь на парикмахерский трон, при виде чего парикмахер механически продолжил наполнять чашку горячей водой из медного сосуда на спиртовке, – предположите, например, теперь, что я говорю вам: «Парикмахер, мой дорогой парикмахер, на беду, у меня сегодня вечером нет никакой мелочи, но побрейте меня и положитесь на свои деньги завтра». Предположите, что если я должен был это сказать, то тогда вы поверили бы мне, не так ли? Вы бы поверили?

– Видя, что это вы, сэр, – с обходительностью ответил парикмахер, теперь уже смешивая пену, – видя, что это вы, сэр, я не отвечу на этот вопрос. В этом нет никакой нужды.

– Конечно, конечно – это видно. Но как гипотеза – вы бы поверили мне, не так ли?

– Почему нет? Да, да.

– Тогда зачем эта вывеска?

– Ах, сэр, не все люди такие, как вы, – прозвучал мягкий ответ, и в то же самое время, словно мягко закрывая дебаты, началось плавное наложение пены, и эта операция, однако, была движением, выступавшим против предмета разговора, однако желание возразить прозвучало в следующих словах:

– Не все люди такие, как я. Тогда я должен быть или лучше, или хуже, чем большинство людей. Если хуже, то вы не могли иметь это в виду; нет, парикмахер, вы не могли иметь это в виду, едва ли. Тогда, сдаётся мне, что вы думаете про меня лучше, чем большинство людей. Но тут я недостаточно привередлив, чтобы поверить, хотя от тщеславия, я признаюсь, никак пока ещё не смог, как ни боролся, полностью освободиться; но, действительно, чтобы быть откровенным, моя тревога минимальна – это самое тщеславие, дорогой мой, столь же безопасно, столь же полезно, столь же безвредно, как привлекательна нелепая страсть.

– Весьма верно, сэр, и честно скажу, сэр, что вы говорите очень хорошо. Но пена немного остыла, сэр.

– Лучше холодная пена, мастер, чем холодное сердце. Зачем эта холодная вывеска? Ах, я не задаюсь вопросом, пытаетесь ли вы уклониться от признания. Вы чувствуете в своей душе, насколько это мелочный намёк. И всё же, хозяин, теперь, когда я изучаю ваши глаза, – которые так или иначе говорят со мной о материи, которая так часто изучается мной, – то осмелюсь сказать, – хотя вы и не можете так думать, – что дух этого уведомления не согласуется с вашим характером. Посмотрите теперь вокруг с точки зрения бизнеса на вещи в абстрактном свете; короче говоря, предположите случай, мастер; предположите, как я сказал, что вы видите незнакомца, его лицо, случайно повёрнутое, но его видимая часть выглядит очень респектабельно; как теперь, мастер, – я предаю его суду вашей совести, вашего милосердия – каково ваше впечатление от этого человека с точки зрения морали? Разве в вашем сигнале незнакомец не ощущает, что вы напрямую записываете его в мошенники?

– Конечно нет, сэр, ни в коем случае! – вскричал парикмахер, по-человечески обиженный.

– Вы заставите его поднять лицо…

– Остановитесь, сэр, – сказал парикмахер, – ни слова о лице, вы помните, сэр, что это вне поля зрения.

– Я забыл об этом. Хорошо, тогда вы, возвращаясь к нему, считаете его, что весьма вероятно, неким достойным человеком, короче говоря, честным человеком, не так ли?