Читаем Маска Локи полностью

Пьер Борд спустился между полупустыми скамьями, чтобы ступить на пол в лучах утреннего солнца. Он знал, что так он выглядит как ангел на иконе и тем самым, внушает благоговение зрителям на галерке.

— Одно дело пересмотреть календарь по отношению к именам: искоренение мертвых римских богов и замена римских порядковых номеров словами, понятными народу, заимствуя их у названий сельскохозяйственных сезонных работ. Это очень полезное дело, которое я всецело поддерживаю.

— Но перевод их в метрическую систему — это совсем другой вопрос. Кто сможет работать в течение недели из десяти дней, в которой последний день отдыха уничтожен из атеистических соображений? Разве переутомленный крестьянин сможет хорошо работать? Этот новый календарь ужасен и состряпан на скорую руку. И что же дальше? Может быть, вы хотите, чтобы мы молились пять раз в день в течение этих стоминутных часов Республиканским доблестям

— Работе, Работе и еще раз Работе?

Это было встречено лишь скромным смешком.

— Нет, Граждане. Такой календарь посеет разброд в народе, дезорганизует работы, и разрушит экономику Франции. Я надеюсь, что вы, каждый и все вместе, отвергнете его.

Хлоп, хлоп… хлоп.

Новый календарь при голосовании прошел почти единогласно, кроме шести голосов.

Робеспьер подошел к Борду в воодушевлении.

— Хорошо сказано, гражданин Борд, — улыбка, рука на плече, казались вполне искренними.

Борд постарался улыбнуться.

— Доводы благоразумия побудили меня выступить против твоего предложения, Гражданин.

— Ничего, ничего. Ты же знаешь, что каждая хорошая идея нуждается в испытании. А как же иначе люди оценят ее величие? И твой маленький мятеж был только на пользу.

— Да.

— Ну, теперь можно и поужинать.

— Могу ли я присоединиться?

— А! — тонкие брови сморщились, решая. — Боюсь, другие потребуют моего внимания, Пьер. Это будет неудобно.

— Я понимаю.

— Надеюсь, что да.

В полночь раздался стук в дверь.

Суд настал на рассвете, двумя месяцами позднее.

Это были два долгих месяца, которые Пьер Борд, теперь снова «дю Борд», провел в сочащейся сыростью клетке ниже уровня реки. Пространство было в метр шириной и высотой, — нововведение Национального Собрания для отступников и два метра в длину. Он лежал в нем как в гробу, руками отгоняя крыс, которые пытались съесть его скудный рацион из черствого хлеба, Он лежал в своих собственных нечистотах, пытаясь хоть как-то очиститься руками. А что касается воды, здесь выбор был жестокий — потратить чашку на утоление жажды или на гигиену.

На шестьдесят шестой день деревянная дверь на несколько секунд отворилась — чтобы выпустить его. Когда Пьера доставили в суд, небритого и немытого, со ртом, покрытым язвами от плохой пищи, он не смог ничего сказать в свое оправдание.

Обвинения были абсурдными: ученый Пьер дю Борд при старом режиме обучал детей того самого маркиза де Шене, которого он выдал властям. Обучать аристократов во время их правления значило то же, что и прославлять преимущества, добродетели и справедливость аристократии — нечто в этом духе.

Тем же утром его повезли на красной телеге на площадь Революции. Позади стоял священник и гнусаво бормотал молитвы, дабы не лишать осужденного последнего утешения.

Пьер держал голову опущенной, чтобы хоть как-то избежать града гнилых фруктов и овощей, которыми его забрасывали. Когда он изредка поднимал ее, чтобы посмотреть вокруг, гнилое яблоко, или тухлая рыба, попадали ему в рот или в глаза. Но он все же пытался смотреть вокруг, выискивая наблюдателей.

Наблюдатели, которые так много месяцев оберегали его, должны спасти его снова. Пьер был уверен в этом.

Бросив быстрый взгляд по сторонам, он решил, что видит темную, приземистую фигуру среди толпы. Человек не кричал и ничего не бросал, просто наблюдал за ним из-под полей широкой шляпы.

Даже наблюдатели ничего не могли ничего сделать в этой толпе.

Рядом с эшафотом, стоящим в центре квадрата, солдаты с нарукавными повязками и розетками Комитета Национальной Безопасности, отвязали его от телеги, оставив руки связанными. Они подняли его на эшафот, потому что ноги его неожиданно стали до странности слабыми, привязали на уровне груди, живота и колен к длинной доске, доходившей ему до ключиц. Но Пьер вряд ли заметил это. Он не мог оторвать взгляд от высокой, в форме буквы пи, рамы с треугольным лезвием, подвешенным сверху.

— Это не больно, сын мой, — прошептал священник, — и это были первые не-латинские слова, которые он сказал с тех пор, как началась их поездка.

— Лезвие пройдет словно холодный ветерок по твоей шее.

Пьер повернулся и уставился на него.

— Откуда вы знаете?

Солдаты наклонили доску горизонтально и понесли ее к гильотине. Пьер дю Борд мог рассмотреть лишь стертые волокна деревянного ложа этой адской машины, за которым виднелась тростниковая корзина. Тростник был золотисто-желтым. Пьер уставился на него, пытаясь отыскать красно-коричневые пятна — такие же, что и дефект в том кристалле, которым он порезал палец. Когда это было? Месяцев семь назад? Но эта корзина была новой и незапятнанной — честь для него, любезность его друга, Максимилиана Робеспьера.