Читаем Маска чародея полностью

Днем в городе бок о бок уживались тысячи богов — у каждого иноземца, у каждого торговца, как оказавшихся в городе проездом, так и живущих там постоянно, был свой бог — любой, кому новое божество явилось во время дневного сна, мог объявить его единственным истинным богом и начать ему поклоняться. На улице резчиков каждый желающий мог купить идола любого из этих богов, причем изображение ценилось особенно высоко, если во время работы над ним мастер был одержим этим богом, вдохновлявшим его.

Но по ночам, бесспорно, здесь царствовал один Сюрат-Кемад, чьи челюсти разделяли жизнь и смерть, чьим телом была темная вода, а зубами — звезды.

Я возвратился днем, поэтому с трудом находил дорогу в толчее кораблей и лодок, среди пристаней и плавучих верфей, а потом долго плыл вдоль всего города до окраины, где стоял отцовский дом.

Как только я пролез через люк, ко мне подбежала Хамакина — по ее лицу струились слезы. Она обняла меня, всхлипывая:

— Ах, Секенр, я так боюсь!

— Где отец? — спросил я, но она лишь вскрикнула и спрятала лицо у меня на груди. Тогда я задал следующий вопрос: — А где мама?

Хамакина посмотрела мне в лицо и очень тихо сказала:

— Ушла.

— Ушла?

— Она ушла к богам, сын мой.

Я поднял глаза. Отец появился из кабинета в своей мантии чародея, свободно свисающей над мятыми белыми штанами. Он двинулся в нашу сторону, сильно хромая, словно разучился ходить. Мне показалось, что у него отказали ноги.

Хамакина вскрикнула и выбежала на набережную. Я услышал, как хлопнула парадная дверь.

— Отец, где мама? — настойчиво повторил я.

— Я же сказал… ушла к богам.

— А она вернется? — уже потеряв надежду, переспросил я.

Отец не ответил. Какое-то время он продолжал стоять в дверях, уставившись в пространство, словно забыл о моем присутствии. А потом неожиданно спросил меня:

— Что ты видел, Секенр?

Я рассказал ему.

Он замолчал.

— Не знаю, — сказал я. — Все это не имеет никакого смысла. Наверное, я что-то сделал не так?

Он обратился ко мне очень ласково, как всегда говорил, когда я был совсем маленьким.

— Нет, неверующее дитя, ты все сделал верно. Запомни: пророческие видения о твоей жизни будут приходить к тебе постоянно, пока ты жив, и, как и сама твоя жизнь, эти пророчества навсегда останутся загадкой, настоящим лабиринтом, где за очередным поворотом многое неожиданно становится ясным, а многое останется сокрытым навсегда. С каждым прожитым годом ты все больше и больше будешь понимать события прошлой ночи. Ты будешь приближаться к истине, и каждый новый фрагмент этой гигантской головоломки будет изменять значение целого, всего, что произошло прежде… Но конечной цели ты никогда не достигнешь, во всяком случае, полностью.

От холода и сырости я заболел, свалился в лихорадке. Целую неделю я пролежал в постели, часто бредил, и иногда мне казалось, что фигура в маске из моего видения стоит у меня в изголовье, босиком на поверхности темной воды, а вокруг шумит сухой тростник. Иногда, как только вставало солнце, человек снимал маску, и мне в лицо кричала цапля, поднимавшаяся в воздух на крыльях грома. Иногда под маской оказывался мой отец. Он приходил ко мне каждый день на рассвете, клал руку мне на лоб, произносил какие-то слова, которых я не понимал, и заставлял меня выпить сладкого сиропа.

Но как только лихорадка прошла, я стал видеть его гораздо реже. Он постоянно удалялся в кабинет, с грохотом захлопывая за собой дверь. Мы с Хамакиной оказались предоставленными самим себе. Иногда нечего было есть. Мы пытались собирать фигурки из оставшихся от мамы фрагментов геватов, но ничего хорошего у нас не выходило.

А между тем из отцовского кабинета неслись громы и молнии. Весь дом ходил ходуном. Иногда из кабинета распространялась немыслимо отвратительная вонь, и мы с сестрой были вынуждены ночевать на улице, на крышах вместе с городскими нищими, несмотря на подстерегавшие в ночном городе опасности. А однажды, когда я, испуганный до смерти и едва сдерживавший слезы, тихонько подкрался к двери кабинета, я услышал, как отец говорит и ему отвечает множество голосов, далеких и слабых. Один из них был похож на мамин голос. Во всех этих голосах слышались испуг и мольба, они были хриплыми и надтреснутыми.

Время от времени я гадал, куда ушла мама, и по мере сил пытался утешить Хамакину.

Но в глубине души, где крылись мои худшие страхи, я прекрасно понимал, что с ней случилось. Этого я рассказать Хамакине не мог.

Не было никого, к кому бы я мог обратиться за помощью, так как отец стал одним из самых известных в городе черных магов, которого боялись даже священнослужители. Демоны воздуха и воды постоянно собирались у нашего дома. Я слышал, как скрежещут их когти, как волочатся их хвосты и крылья, когда мы с сестрой дрожали от страха, забившись в свою спальню, или сидели на крыше.

На улицах, едва завидев нас, люди отворачивались.

Однажды отец вновь пришел ко мне — он двигался с таким трудом, словно внезапно одряхлел. Он посадил меня за кухонный стол и долго смотрел мне в глаза. Я боялся отвести взгляд. Он плакал.