Музей стоял в заросшей лесом низине в паре сотен ярдов от шоссе, и, когда они шли под дубами и амбровыми деревьями, свежесть омытой дождем ночи одурманивала.

Кельвин выслушал сильно отредактированный рассказ о последних нескольких днях и взял Дебору за руку, когда она сказала, что чувствует себя виновной в гибели греков.

— Ты не виновата. Виновен только тот, кто стрелял в них.

Дебора сжала его руку. На нем была рубашка хаки с поддетой под нее тонкой белой футболкой, хлопчатобумажные брюки и мягкие кожаные туфли. Как выразился сам Кельвин, «юрист-южанин не при параде». В янтарном свете уличных фонарей его лицо было удивительно гармоничным, правильным, красивым. Дебора улыбнулась, благодаря за сочувствие, а потом они пришли в ресторан, оказавшийся большим, красным и, что называется, «диснеевским»: Китай в представлении производителей сувениров.

Еда была уже готова и упакована, так что можно было сразу уходить, но это не спасло их от дождя, который снова полил к тому времени, как Дебора и Кельвин вышли на улицу. На минуту они укрылись под обширным темно-красным портиком ресторана, потом пришли к выводу, что дождь только усиливается. И решили сбежать.

Гром загремел еще до того, как они прошли два квартала: оглушительный раскат следом за вспышкой. Они только засмеялись. Кельвин напевал, подражая Фреду Астеру, а Дебора весело танцевала по глубоким — выше щиколотки — лужам. Вода текла по дренажным канавам, с ревом врываясь в уличные водостоки. Даже боль в лодыжке не могла приглушить радость Деборы: бежать под дождем с этим красивым мужчиной, чувствовать, как липнет к телу одежда, как течет с волос... Им придется раздеться, как только они попадут в дом...

Ко времени когда они добрались до дверей музея и Дебора попыталась вставить ключ в замок, она хохотала так, что с трудом держалась на ногах. Она промокла с головы до ног, словно залезла в ванну полностью одетой. Кельвин выпростал руки из рукавов рубашки, и футболка казалась нарисованной на коже.

Они чуть не упали, когда дверь наконец открылась. В прохладной тишине эхо хохота вдруг показалось неуместным. Все равно что в детстве захихикать в храме, когда внезапная неудержимая смешливость разбивает заплесневелую благочестивую тишину. Кельвин закрыл за собой дверь и повернулся к Деборе, ухмыляясь во весь рот.

— По-моему, я промок, — сказал он.

Дебора просто смотрела.

Нет. Нет. Нет. Не это. Что угодно, только не это.

Кельвин держал мокрую рубашку хаки в руках. Прямо над входом горела лампа, и на фоне темного стекла за спиной он светился, как святой. Тонкая белая футболка, ставшая от воды прозрачной, прилипла к мускулистым груди и животу. И, словно некое пресмыкающееся сбросило кожу, стали видны бледные линии под футболкой, темные и синеватые — татуировка. Погребальная маска с немецким орлом и одно-единственное слово: «Атрей».

Глава 70

Так это правда.

Дебора сомневалась, боялась, старалась не верить, но... вот оно.

«Если я просто отвернусь и буду держаться нормально, может, он не заметит. Обсохнет или снова наденет рубашку и будет думать, что я ничего не видела. Будет думать, что все обошлось, как тогда, когда он выключил свет в номере гостиницы. Решит, что я не знаю, кто он».

Но Дебора не умела скрывать свои чувства, не умела притворяться. Можно было смолчать и выиграть минуту-другую, однако Кельвин ожидал, что они вместе поедят и, вероятно, не только это. Она не сможет смотреть ему в лицо. Не сможет выдержать эту улыбку и не спросить, улыбался ли он Ричарду перед тем, как пронзить ему грудь нацистским кинжалом. Не сможет слушать его голос и не слышать, как в уборной лаборатории ЦПИИ он шепчет в телефонную трубку адрес дома, где ждут греки.

Ей не требовалось спрашивать, что и как он сделал. Все было совершенно ясно. Все встало на места в той образовавшейся в груди пустоте, где мгновение назад были сердце и легкие, словно Дебора все видела собственным глазами.

Ты знала. Убедила себя, что не знаешь, но ты знала.

Сейчас можно снова повернуться к нему, болтать, смеяться, будто ничего не случилось, а позже, после того как они поедят и попробуют заняться любовью, позвонить федералам и покончить с этим раз и навсегда. Надо выдержать лишь несколько часов. Меньше, если она сумеет найти способ позвонить, не возбудив подозрений.

Можно воспользоваться уборной. Как он, когда приказывал убить греков.

— Ты чего молчишь? — спросил Кельвин, улыбаясь своей беспечной, кошачьей улыбкой.

— Ничего. — Дебора с улыбкой повернулась к нему. — Я насквозь мокрая. Надо переодеться.

— Сначала поедим. Всегда мечтал перекусить возле какой-нибудь тысячелетней реликвии. Давай пообедаем вон на той индейской витрине!

Она заставила губы растянуться пошире:

— Конечно. Расставляй все, а я пока ополоснусь.

— У тебя действительно все нормально? — спросил он. — Ты выглядишь... ну, не знаю... взволнованной.

— Давай назовем это предвкушением, — ответила она.

— Китайской кухни? — Он улыбнулся похотливой, сальной улыбкой.

Ты находила его привлекательным.

— Не только, — выдавила Дебора.

Кельвин ухмыльнулся и шагнул к ней, протянув руки.