Читаем Марс, 1939 полностью

– Заговорщики хотели заставить Павла отвратиться от чернокнижия, но в смерти его неповинны. Есть свидетельства, написанные участниками уже при сыне Павла, Александре. Обстоятельства кончины императора были таковы, что они предпочли остаться в памяти потомков убийцами, нежели открыть правду об императоре-некроманте. Его сын до последних дней своих замаливал грехи отца, а книги… книги опять скрылись из виду, пока матушка моя не извлекла их на свет в девятьсот двенадцатом году. Совсем недавно она передала их мне, решив, что с нее достаточно.

Алексей слышал в своих словах хвастовство ребенка, рассказывающего, какая у них страшная собака живет в конуре. Чего-чего, а хвастать в детстве ему не приходилось. Как хвастать наследнику престола? Чем? Превосходство его подразумевалось и не оспаривалось никогда. А потребность осталась и давала о себе знать в самый неподходящий момент.

– Разумеется, я драматизирую и рассказываю о книгах так, как делал это мой дядя Николай Николаевич. Я просил его рассказать что-нибудь страшное, любил, страсть – про колдунов, вурдалаков, оборотней, и он под большим секретом шептал мне вечерами жуткие истории. И про библиотеку Иоанна Грозного тоже. Да вы берите, открывайте…

Бови расстегнул застежки книги. Крупные, они покрыты были резьбой, отчего делались на ощупь шероховатыми, негладкими. Маркиз прищурился, пытаясь рассмотреть орнамент.

– Это средневековый левша постарался. На пряжках выгравированы Четьи минеи, как и уместились. Если взять сильную лупу, то можно разобрать, – пояснил Алексей. Опять будто хвастаю.

Маркиз раскрыл книгу – и замер. Потом перелистнул, еще и еще.

– Далее есть перевод на латинский язык. Сделан по приказу царицы Клеопатры для Цезаря. – Хвастовство, хвастовство.

Маркиз не обращал внимания на слова Алексея: он вчитывался в строки непонятной, таинственной письменности. Для Бови, впрочем, она понятна, если тот действительно превзошел Шампольона. Иероглифы, руны, да…

Наконец Бови опомнился:

– Я не смел… Не смел надеяться…

– Нашли что-то любопытное, маркиз?

– Любопытное? Это не то слово, ваше императорское величество. Невероятное! Фантастическое!

– Неужели? – А самой хвастливой была притворная скромность. Алексей был бы огорчен не на шутку иной реакцией маркиза.

– В средневековой литературе встречались ссылки на эту книгу и комментарий к ней одного арабского теософа, комментарий настолько странный, что автора всегда называют «безумным арабом», но сама книга считалась невозвратно утерянной…

– Я рад, что ваш приезд сюда оказался небесполезным.

– Мой приезд сюда, может быть, одно из… нет, самое удивительное событие в моей жизни.

– В таком случае вы, вероятно, желаете поскорее приступить к работе?

– Если ваше императорское величество позволит…

– Ну, тогда не буду вам мешать. Вы можете приходить сюда в любое время дня, делать какие угодно выписки и зарисовки – но только для вашего личного пользования. Позднее мы обсудим возможность публикации, но сейчас, думаю, это преждевременно.

– Я согласен на любые условия, которые будут угодны вашему императорскому величеству.

– И еще – в библиотеке нет искусственного освещения, поэтому после наступления темноты она закрывается. Мы, знаете ли, опасаемся пользоваться огнем – здесь.

– Я понимаю.

Алексей оставил маркиза в библиотеке. Книжечку почитать на сон грядущий. Про страшное. До вечера еще далеко. Пусть ознакомится, составит представление, а потом и рукопись ему дать, скромного А. Романова. Или воспользоваться псевдонимом? Игрушки, игрушки. Дедушка был государем полным, самодержцем, и всех развлечений имел – водки выпить. Папенька часть полномочий Думе делегировал – и появились в «Ниве» работы некоего Н. Романова, фотографа-пейзажиста. А у самого едва половина власти осталась – да нет, что перед собой притворяться, половина пять лет назад была, сейчас и четверть много будет, зато возник любитель науки широкого профиля Романов А. Шило на мыло. Сидение в Абрамцеве. Илюша Муромский сидел, да богатырем встал, а некто Романов А.? Так и останется неким?

Он гулял по террасе нового летнего дворца. Благорастворение воздухов, запах Руси. Дворец ему нравился – очень маленький, очень скромный, чуть больше Петровской резиденции в Петрограде. И место. Лес окружил, объял дворец, создавая обитаемый остров девятнадцатого века, – даже моторы сюда не пускались, за две версты от дворца стояла последняя на Руси Императорская почтовая станция, и лошади везли оттуда, из двадцатого века, сюда, в девятнадцатый. Даже дальше, восемнадцатый. Дворец деревянный, вокруг почти всё деревянное, кроме библиотечного флигеля, – так здоровью полезнее. Поменьше людей, в простоте совершенство. Отдыхалось здесь поразительно хорошо, и Сашенька не болел, не кашлял, но сколько можно отдыхать?

Очень и очень много.