Читаем Марс, 1939 полностью

Комод проверил, правильно ли расположились ребята: им пахать, нацепил дымчатые очки, с ночи в самый раз, и, с автоматом у живота, толкнул дверь.

– Разборка! Всех не тронем, только жадных! – гаркнул он, перекричав и песню, и верещавшую в углу видеодвойку. «Французский связной», определилось зачем-то.

Рожи красные, размякшие. На столе салаты, застывшее жаркое, колбаса и водка, местная сивка-бурка.

– Всех не тронем, – повторил он. – По справедливости. Заработал – получи.

Не зря им читали курс психологии. Человеку нужен самый крохотный повод остаться пассивным, с краю, в стороне. Кого угодно, лишь бы не меня.

– Ты, который в очках, – Комод показал на зоотехника, – развлеки публику, включи погромче звук. – А ты… – Он наставил автомат на директора. – На выход. Поговорить надо.

Нехорошая тишина, недобрая. Комод быстро огляделся. Спокойно, все путем, просто перебрали люди, не доходит.

Осоловелость, пьяная багровость сползали с лиц, сдутые холодным воздухом, ворвавшимся в дверь, но под ними проступали не растерянность, не страх.

– Поберегись! – Комод хотел обойтись без стрельбы. Выводить по одному, а там уж ребята штыками в конвейер. Дело привычное.

Упал опрокинутый стул, но зоотехник бежал не к телевизору, а на него, Комода. Или к двери? Пропустить? Но тут же резко прыгнул директор, вылетев высоко над столом, выбросив руки вперед, и палец дернулся сам, останавливая прыжок.

Стрелять так стрелять. Зоотехник следом покатился по полу, а ребята ударили сзади, сообразили, гибко мыслят. Три ствола, тридцать пуль в секунду, что против сделаешь. Потом перешли на короткие очереди, пули ложились кучно, экономно, ни одна не задела видеодвойку на возвышении, где по экрану мелькали кадры сумасшедшей погони, и правильно, что уцелела, видеодвойка таперича наша. Все теперь наше. Аккуратно, аккуратно. Двадцать секунд.

Прощаясь, он прошел над разметанными телами, жалуя контрольным выстрелом в голову. А, механик, стукачок. Тебе парочку, хорошему человеку не жалко.

Едкий дым, смешанный с морской свежестью крови. Запах победы. Славно.

Минута ровно.

– Все назад.

Остался кто-то вне застолья – его счастье.

* * *

Он очнулся за миг до нового приступа рвоты. Несвежая водочка, как шутил отец. Борис не стал включать лампочку. Рано поутру придется прибраться. Или сейчас? Что лежать в блевотине. Стрельба, автоматическая, очередями, особенно громкая во тьме, подкосила, словно стреляли по нему. Не выпил таблетки – вот и галлюцинации.

Борис попробовал испытанный способ – заткнул уши. Звук стал глуше, слабее.

Непонятно. Неужели наяву?

Подождав немного, он поднялся. Опять тихо. Надо бы посмотреть. Явиться на посмешище – пьяненький заблеванный дурачок, которому мерещатся потусторонние голоса.

Он ощупал рубаху, брюки. Удачно вырвало, чисто, на пол, не на себя.

Пороховой дух растекался из кают-компании по двору. Густой, почти видимый. Поначалу пришло облегчение: не почудилось, стреляли в самом деле.

Стреляли? Он перебежал двор, прыгнул в вагон, наперед зная, чувствуя, что нет там живых, но склонялся к каждому телу, к каждому лицу, против воли заглядывая в стекленеющие глаза.

* * *

………….ничего, даже царских долгов…………………….

* * *

У машины остановились, споро отомкнули оказавшиеся не у дела штыки, сложили приклады, обернули тряпками – и под сиденье, в тайник. Шапочки с перчатками – в другой.

Комод уселся рядом с Андрюшей:

– Трогай!

У забора шевельнулось что-то, темное на темном. Кто-то из незваных на пир. Пусть живет, не гоняться же за одним. Достаточно поработали на сегодня.

Пыль пробилась в кабину. Не пыль предгорий, та иная. Суше, злей. Эта – жирная, мазкая.

Андрюша включил ближний свет. Луна-то за облаками, темно. Ночь. Время летнее, московское. Время расчетное.

Андрюша насвистывал любимую «Темную ночь», а Владлен жадно курил «Беломор». Где он достает папиросины эти?

– К прапору, капитан?

– Точно.

Немного беспокоило, что прапорщик жил близко от зооцирка, километрах в полутора, с той стороны многоэтажек, где уцелевшие кварталы частных домов держали круговую оборону против промышленного строительства.

И, выехав на асфальт, ехали не спеша. За полста шагов от штабеля кирпича уазик остановился. Строится прапор, доходы позволяют.

– Ждите, – сказал ребятам и со свертком, переданным Владленом, пошел. Челнок челноком, шмотки несет или посуду. Переулок пустой и безлюдный в этот час. В центре города еще гульба, а тут пара фонарей мигали, не решаясь разгореться в полную силу, – и все.

У ворот Комод присмотрелся, выискивая звонок. Три коротких, длинный, короткий. Встречай, любезная, солдата.

От дома до ворот путь не близкий. Метров пять. Нет, дом в городе – для клоуна. Простор нужен, участок в соток сорок, чтобы пчелы мед носили…

– Кто?

– Свои, свои…

Тот узнал, приоткрыл ход к воротам.

– Нормально?

– Пришел – значит нормально.

Со свертком Комод переступил порог.

– Идем в дом, я один. – Прапорщик начал рассказывать, как отправил к теще жену с сыном, а теща внука балует, а у того аллергия, диатез на шоколад…

Комод осмотрелся. Теснотища. Чихнешь – соседу утираться придется. И наоборот.