Читаем Марс, 1939 полностью

Пара лопат погромыхивала на заднем сиденье. Это – для любопытных. Едут люди, картошку попробовали раннюю, после работы собрались, мотнулись на шесть соток, копнули пару кустиков, погутарили у костерка насухую и возвращаются назад.

* * *

Сидели не тесно, напротив, но Борис отодвинул немного свой стул, отодвинул намеренно с шумом. Никто не обеспокоился. Что он компашке, что ему компашка?

Особенная неловкость сегодня. Коллективное торжество. Сроду не любил Борис этого, от школьных «огоньков» до студенческих «гудений». Там отговориться можно было – режим, объяснение принималось, знали, с боксом у него на уровне, хотя главное было вовсе не бокс, а – не принимал он этого: пить, галдеть, пускать пьяные сопли. Тем более здесь. Чужой среди чужих. Чужой, чужой, не сомневайся.

Он отыскал взглядом Лену, хохотавшую над шуточками Витька.

Борис потянулся за стаканом. Полный, до краев. Витек удружил в надежде, что Борис пить не станет, стратегический резерв подготовил.

Ошибся Витек. Глоток за глотком проталкивал он в себя водку. А что? Слабо, думали? Были и мы рысаками залетными. Сразу стали вкусными и килька в томате, и темная, старая картошка, и колбаса, давеча отдававшая невесть кем. Ух! Водка не забирала, только кино, которое крутилось по видео, распалось на бессмысленные, несвязные эпизоды.

Долгих в который раз рассказывал историю своих часов. Часы приметные, «Мозер», одного золота на полную челюсть, – но сколько можно?

– Июнь, а в Прибалтике июнь прохладный. Люди к нам тоже не шибко тепло относились. Средне – поначалу. Так вот, пошли мы купаться на речку. Простирнулись чуток, поплавали, а вернулся в часть – нет часов! Мне их перед строем вручали, я потом расскажу за что. Рассказывал? Ну, все равно расскажу, но после. Туда, сюда, карманы вывернул – нету. Обидно. Вернулся без надежды, для очистки совести. На речке отыскал кустик, где раздевались, ищу – нет. Все, думаю, гавкнулись мои часики. А тут рядом латыш ходит, старый. То есть он тогда мне старым казался, в войну для меня все после тридцати стариками были, в этом я Чехова превзошел, который писал «входит старик сорока лет». Латыш и спрашивает, что, мол, ищете, молодой человек. Часы. Он: какие? «Мозер», наградные. Он из кармана их достал и протягивает, берите и берегите, награды редко выпадают. Я, само собой, отблагодарить его хотел, буржуазия, как раз и деньги были, но он этак гордо ответил: «Честность, молодой человек, в вознаграждении не нуждается». И не взял ничего, покачал головой и ушел.

Борис поднялся, пробираясь к выходу. Совсем незамеченный, никем.

Лена по-прежнему пересмеивалась с Витьком.

У нас не будет ничего, даже царских долгов.

Дурацкая фраза звучала в голове торжественно и гулко, пока он брел по двору, забирался в берлогу, устраивался на койке.

Никем. Досадно. Борис машинально нацепил наушники плеера, нажал клавишу.

Странно, играет, будто и не садились батарейки. И музыка – не было у него такой кассеты, Вивальди, «Времена года», «Зима».

Он сорвал наушники, но музыка становилась громче, ясней, он зажимал уши, скрипки визжали форте, фортиссимо! Внезапно его вырвало, стало легче, но он никак не решался отнять от ушей ладони.

* * *

Уазик съехал с шоссе на грунтовку. Андрюша врубил оба моста. Грамотно водит, из отряда – лучший. Комод слегка расслабился. Все эти «ауди» да «девятки» для пижонов. «Нива» – куда ни шло, ему не девочек катать, для хозяйства. Дом строит. Мог бы и купить, средства есть, но строит – как хочет душа. Себе дом, не дяде. К осени кончит. К ноябрю. Край – седьмого. Осталась отделка. Без проблем.

Комод посмотрел на часы. Плюс семь минут. Запас пригодился – объехать траншею, оборвать телефонный провод. У служебного входа в зооцирк они встали по графику.

– Маскарад, – скомандовал Комод. Владлен сзади передал альпинистские шапочки-шлемы (мелькнуло – неплохо бы на недельку в Домбай отрядом за счет фирмы. После акции стоит предложить), на руки – резиновые перчатки, кольчужные, антиспидовские. Береженый сам себя бережет.

Не дожидаясь приказа, Владлен достал из-под сиденья сверток. Три «калаша», старые, семь шестьдесят два, но со складными прикладами, история, почти как четыре двенадцать.

– Штыки примкнуть!

Они постояли у машины, вслушиваясь, вбирая в себя звуки летней ночи. В далеких панельных многоэтажках светящиеся окна складывались в странную аббревиатуру «КЗВ», буквы, правда, не чертежные, со щербинами и лишними завитушками.

– Тронули.

Здесь, в темноте, они не таились. Кого? Калитка заперта, хозяева оборонились.

Выбрав место, куда не падал прожекторный луч, они приготовились.

– Три, четыре! – И они во дворе. Заверещала поодаль птица, рыкнул зверь. Зооцирк.

Из вагончика побольше – шум, прямо из раскрытых окон. Короткими перебежками подтянулись к вагончику, сначала Андрюха, потом Владлен, он – замыкающий. Из окна – кабинетный баритон: «Хасбулат удалой, бедна сакля твоя…», и, подхваченная пьяными, со слезинкой, голосами, песня поплыла дальше.