Читаем Марс, 1939 полностью

Муха села на ложечку, запустила было хоботок в кофе, но, соглашаясь с Петровым, поспешила на потолок. Соображает.

В дальнем углу – плачущий голос Степана Кузьмича:

– Два полотенца пропало. А отвечать кому? Мне отвечать! – Кладовщик сокрушенно махал руками.

За соседним столиком – негромкая беседа.

– Как, Семен, едешь? Надумал?

– Надумал. И боязно – захочешь обратно, а обратно уже не будет. Но еду.

– В Мертвом море плавать будешь…

– Привет. – Розовый толстяк сел, как врос, – крепко, основательно. – Я по заре ведро маслят нащелкал, час не разгибаясь.

– Где?

– В старом ельнике, у холмов. Кабаньих следов уйма. Хорошо, волков нет, санитаров лесных.

– Дяди моего нет, а не волков. Он бы тебе… рассказал. Аж трясется, когда об этих санитарах слышит. В сорок девятом ему пятерку дали, сейчас говорит – за политику, а я думаю, спер что-то, он мужик хозяйственный. Волки зеков донимали свирепо, рассказывал. Жизнь тяжелая, люди мрут, ровно цыплята в колхозе, хоронят их наспех, неглубоко, волки и приноровились – разроют могилку да съедят, не за столом будь сказано. И к живым потянулись, к свежатине. Охрана лагерная рада, кто ж бежать будет, когда кругом стая волков-людоедов. Нет побегов – значит, отличная политико-воспитательная работа. Начнет зек на лесоповале на слабость жаловаться – отведут в сторонку, отдыхай, пока санитаров пришлем. А потом косточки для отчета соберут, и все…

Никита стремительно пересек зал, остановился у столика начальника базы Фомичева. Через минуту Фомичев подошел к Петрову:

– Вы медик?

– Что-то случилось?

– Мальчик с рыбалки прибежал, говорит, утопленника выловил.

Петров потер подбородок. Начинается. А ты чего ждал, собственно?

– Где именно?

– У Тихого омута.

– Милицию известили?

– Проверить бы сперва. – Фомичев раскраснелся, дышит тяжело. Гипертоник. – Вдруг напутал малец, сочиняет?

– Проверить можно. Машину давай, командир…

– С бензином плохо… – Начальник нехотя побрел к гаражу.

Антон стоял поодаль, ковыряя носком кроссовки землю. Серьезный пацан, такой зря не скажет.

Подкатил рафик.

– Куда ехать? – Шофер злобно зыркнул на Петрова. Жалко бензина. Его, бензин, если продать с умом, и сыт, и пьян, и нос при тебе.

– Сначала прямо.

В рафике пахло кухней и складом. Специфический аромат. Скрюченный начальник норовил просунуть голову поближе к рулю, покомандовать, но Петров пресек:

– Мешаешь, командир.

Ветки хлестали по кузову, машина вздрагивала на пересекающих серую песчаную дорогу корнях деревьев.

– Стоп, шеф, приехали. Остальное ножками, ножками. Недалеко.

Они прошли берегом.

– Здесь? – спросил Антона Петров; мальчик кивнул, стараясь не смотреть в сторону реки. – Не ходи дальше, тут постой.

Берег нависал над водой невысоко – сантиметров восемьдесят. Плавала удочка, бамбук мокро поблескивал на утреннем солнышке, а рядом, у берега, темнело притопленное тело.

Край берега потревоженный, свежеосыпанный. Ступил и не удержался, сорвался?

– В машине я трос видел, командир. Будь ласка, принеси, обвяжем и вытащим.

Начальник было хотел возразить или просто сказать что-то, но Петров отвернулся, стаскивая джинсы. Кожа в гусиных пупырышках. Нервы, нервы…

– Никита, ты Антона к машине отправь, а сам сюда иди.

Дно круто уходило вниз, пришлось плыть, омут же. Обвязав тросом тело, Петров скомандовал:

– Поднимайте! Аккуратнее, аккуратнее!

Ниже по течению он выбрался на берег, запрыгал, вытряхивая воду из ушей.

Доцент университета Вадим Сергеевич Одинг, руководитель краеведческой экспедиции истфака, лежал на спине; лицо бесстрастное, глаза незряче раскрыты к небу. Рубашка «проконсул», джинсы-пирамиды, мечта модника, греческие сандалеты. Странный купальщик.

– Он совсем не умел плавать, я знаю… – пробормотал Никита.

– Давайте оживляйте, – нервно прикрикнул начальник базы.

– Спокойно, командир. Забирай Никиту с сыном и дуй на базу, оттуда в район звони, в милицию. И пришли кого-нибудь тело сторожить. Часок я побуду, а потом уйду.

– Это почему еще…

– Потому. Ты, командир, лицо должностное, ответственное. А я отдыхающий, деньги платил не за то, ясно?

Дверца хлопнула стреляюще. Осерчал начальник. Под рычание отъезжающей машины Петров неспешно разминался, хлопал себя по бокам.

Сорок минут спустя он подвел итоги.

Смерть наступила между часом и тремя часами пополуночи вследствие утопления. Никаких следов насилия. Никаких внешних следов болезни. Обычный идеальный утопленник.

Солидный, еще подающий надежды ученый прошел среди ночи три километра лесом и утопился в омуте. Или свалился случайно? Гулял? Один или с кем-то?

Петров давно обсох, но ветерок, тянувший с реки, свежий августовский ветерок, навевал дрожь.

Холодно. Господи, как холодно…

19:55

Робкий шелест расправляющихся чаинок как дыхание мышки. Антон накрыл фаянсовый чайничек салфеткой, уложил в футляр кипятильник.

Пузатенький полотняный мешочек забился в угол тумбочки. Тонкая рука скользнула внутрь. Шесть сушек, по две на брата. Кончаются припасы-то.

Вечер пришел на базу, облака красные, налитые. Никита спешил дочитать книжечку, детектив в мягкой обложке.

– Господа хорошие, пора чай пить! – выглянул из домика сын.