Читаем Марс, 1939 полностью

Теперь-то я знаю, зачем кузнецу Василию понадобился осмий. Оказывается, во время моих вынужденных странствий (но – силенциум!) вышел секретный указ: каждый награжденный орденом за заслуги перед Единым Ктулху должен сам добыть металл на этот орден. Единый Ктулху – это вам не какой-нибудь Станислав с бантами или Железный крест с дубовыми листьями, это даже не Золотое Руно. Ордена должны знамененовать собой прочность и крепость веры, которая не истает под жаром костра инквизиции, поэтому и делаются они из осмия, их даже прозвали – осьмушки. Как их делают – тайна. Про орден мне рассказал кузнец, с которым я сменялся: он мне руматку (так называется головной обруч со страж-глазом в центре) и бочонок гмызи, я ему – самородок осмия. Вот когда он мне руматку принес (нужно сказать, получилось неплохо, как раз по моей голове) и мы распили гмызь – чтобы носилось подольше, – он рассказал, что сам пробовал ради любопытства что-нибудь с самородком сделать, но огонь кузницы оказался самородку нипочем. И потому отковать орден – это ж какое умение должно быть!

Так вот, кузнец отдал самородок поместному поросенку Нафочке, тот – Кому Нужно, и вчера Нафочку наградили орденом за заслуги перед Единым Ктулху Первой Степени! Перепало и кузнецу: он – уже от Нафочки – получил орден за заслуги перед Единым Ктулху Четвертой Степени, из нержавеющей стали. А ведьма Кука – патент. Теперь только она во всей Гвазде смеет гнать гмызь, не опасаясь Налоговой Стражи, за выговоренные сорок процентов в пользу казны и десять в общественный фонд поместного поросенка Нафочки.

Награждение Нафочки отмечала вся Гвазда. Отмечала как обычно: «пила, шумела, справляла нужду», как писал о гваздевских праздниках два века назад великий поэт Некрасов.

Один я, утомленный гмызью, не выходил из дома и думал: странно все это. Вроде Ктулху Единый, а получается – разный: у Нафочки Первой Степени, а у кузнеца – Четвертой…

День 2420

Иван-тракторист придумал, как можно с телефоном в шахматы играть.

Пришел и спрашивает, есть ли у меня телефон. Есть, отвечаю, еще дедом из Германии привезенный, трофейный. Большой, черный, из эбонита. Выбросить рука не поднимается. Вещь, конечно, бесполезная, после Дела о Загробных Дезертирах все телефонные станции были закрыты, аппаратура пошла под паровой молот, а провода – в плавильный котел, но телефон у меня остался как напоминание: бди!

Иван очень обрадовался, что аппарат немецкий: латинизировать не нужно. Видишь, говорит, на диске цифры от единицы до нуля и буквы – а, бэ, сэ, дэ…

Вижу, отвечаю, не слепой. А знаешь, опять спросил Иван, зачем буквы-то. Не знаю, признался я. И то – зачем?

А в шахматы играть. Давай телефон.

Я отыскал аппарат в кладовке, стер пыль. Подключать, говорю, некуда, проводов-то давно нет. А и не надо никуда подключать, серьезно отвечает Иван. Крути диск – е2 е4.

Я накрутил.

Теперь, говорит, сними трубку и слушай.

Я снял – и сквозь могильную тишину услышал: е7 е6.

Тут же расставил шахматы и сыграл партию. Проиграл на пятнадцатом ходу.

Иван давно ушел, а я играю и играю. Семь ноль в пользу телефона. Вот какие телефоны делали в 1938 году на заводе Сименса…

День 2424

Вчера вечером к библиотеке подкатила карета. Не сама, понятно, подкатила – впряженную четверку лисьегонских вороных погонял кучер.

Внутри так и екнуло, икнуло и ухнуло. Эти вороные принадлежали не кому-нибудь, а поместному поросенку Нафочке. А если к Нафочке кого везли на вороных, то, бывало, только того и видели.

Порученец, усатый Бу, подтвердил мои опасения – так, мол, и так, его превосходительство поместный поросенок Нафочка просит пожаловать к нему на ужин. Извольте исполнять.

Делать нечего, пришлось отложить увлекательнейшего «Ежа в кармане» и следовать за Бу.

Привезли, к счастью, не в вопрошальню, а в резиденцию Нафочки. Я приободрился.

Нафочка даже сделал полтора шага навстречу – знак особой милости и доброжелательства.

Начали ужинать. Нафочка, как водится, пищу ел пятничную, поросячью: осетровую икру да шашлык, опять же осетриный, запивая все монастырским белым игристым. Мне предложили чай с шахматным печеньем.

Я подумал было, что речь пойдет о телефоне, том, старом, дедушкином трофее, и даже подготовил оправдательную речь, почему я его, вопреки указу, не сдал Куда Следует.

Но Нафочка заговорил о другом. Об осмии. Откуда-де он у меня взялся, тот осмий, что я дал кузнецу, и нет ли у меня еще, и не знаю ли я, где б его добыть? Потому что истинный патриот не станет прятать осмий от Единого Ктулху и его преданных штурманов.

Я и не прятал, а вынул из кармана широченных штанов загодя написанную просьбу принять от меня скромный вклад в дело укрепления свинячества-поросячества – слиток осмия весом в четыреста тройских унций.

– А сам слиток? – Нафочка посмотрел на меня усталыми, но добрыми глазками.

– Так порвет карман-то, – не растерялся я. – Лежит дома. Пришлите кого-нибудь, а хотите, я и сам принесу его.

– Отлично, отлично. Но где же вы, любезный И., сами взяли слитки – и тот, который дали кузнецу, и тот, о котором пишете в челобитной?

Я и рассказал.