Читаем Марс, 1939 полностью

Ничего-ничего, выберемся, всеми выберемся.

Архипыч осмотрел отнорок Андрюхи. Место серьезное, тут без сноровки нельзя.

Тени от фонаря причудливые, так и кажется, будто из породы выглядывают ведьмочки. Может, и не кажется вовсе, а просто черного снега набрался сверх обыкновенного. Снег, он на каждого действует. Кому кашель, кому мороки, кому рудное зрение дает. А уж нутро выбирает, что взять. У мальцов зрение, а поживет здесь подольше, и другое придет.

Архипыч поспешно выбрался из отнорка. Дай им волю, ведьмочкам, закружат, задурят, зачаруют.

От спешки он закашлялся опять, теперь надолго. Потом пригляделся, нет ли крови.

Почти нет.

4

До полудня Марья вяло ходила по дому, берясь то за одно дело, то за другое, и бросала, едва начав.

Всю работу не переделать. Бабью-то ладно, бабью самой жизнью положено, а мужицкую – моченьки больше нет. Устала.

Но уставшей Марья себя не чувствовала. Скорее – злой. Жизнь уходит, вот она уже и на пороге, чуть-чуть, и захлопнет дверь, да так, что не открыть. Бесповоротно захлопнет, никакой ключик не поможет. Ей уже двадцать семь. А что впереди?

Она вышла во двор. Дров осталось – хоть плачь, давно пора на зиму запасать, да кто будет запасать-то? Ерёмушка верит, что ему, как свободному артельщику, рудник уголь даст, пусть по малой норме. Должны-то должны, а дадут ли? И недаром норму малой зовут.

Набрав дров, сколько позволила нужда, она вернулась в избу, но печь решила покуда не топить. Вернется Ерёмушка, тогда вместе и погреются.

О сыне она думала разно. То любя, как же не любить, всем хорош, в деда, видно, пошел. То с досадой, а иногда, вот как недавно, со злобой. Не будь Ерёмушки, ее бы на материк сразу отпустили, кому она здесь нужна, вольная, когда ссыльных полно. Но по военному времени Ерёмушку забрали в рудник. Дар у него на руду большой, у Ерёмушки. Дети, они ведь нет чтобы дар спрятать, наоборот, друг перед дружкой выставляются, у кого лучше выйдет. Вот и приписали Ерёмушку к руднику. Временно, до победного конца войны. Да только не виден он, тот конец. Скорее, ей, Марье, конец придет. Из бабы бабкой станет.

Вот если бы у Ерёмушки дар проклятый пропал, тогда бы…

Марья лукавила, помнила, что случилось с Андрюшкой Найденкиным, когда он дар потерял, то ли в самом деле, то ли из хитрости. Оправили на лечение в больницу рудниковскую, к Хизирину. Там и залечили. Вернулся трясущимся слепым болванчиком, все под себя делал, пока не умер. Найденкины – ссыльные, никто им воли не даст, и получилось, что зазря загубили Андрюшку.

Ходики показывали третий час. Давно пора бы Ерёмушке вернуться. Но нет его.

Может, заигрался с ребятишками после шахты? Чего б не заиграться? Их, рудовидцев, после работы в душ ведут, что на подземной теплой воде, а потом кормят кашей досыта, в добавке не отказывают. Сытый, мытый, чего ж не заиграться. А что дома мать ждет, какое ему дело.

Она стала разбирать старую одежду, ту, что осталась от мужа. Одежда осталась, а самого третий год как нет. И ведь сам судьбу выбрал, когда завербовался сюда. Думал, лучше здесь, чем на фронте. Только ведь и на фронте люди живут, а он погиб ни за грош. Даже не на руднике, тогда б хоть ей почет и уважение, а сдуру. Спирта деревянного выпил лишку, выпил и вышел весь. Ушить рубаху да Ерёмушку нарядить? Нет, больно много ушивать придется, да и незачем, одежду Ерёмушке рудник дает. Подрастет, уйдет с рудника, поедут они на материк, тут отцовская одежда и пригодится.

Запах махры разбередил пуще прежнего. На фронт, вишь, не хотел. На фронт он бы один пошел, а сюда семью затянул. Сам пропал, а ей что делать? Здесь мужики, кто поздоровее, считаные, а хворые, пустые ей не нужны, да и она им тоже.

Едва сдерживаясь, она пересыпала одежку махоркой и уложила на прежнее место, в сундук. Сундук крепкий, довоенной работы, с ним и через век ничего не станет, настоящий век, сотенный. А ее бабий век, считай, на закате.

Она опомнилась: темнота на дворе, какие уж тут игры, никогда Ерёмушка в темень не гулял, не любил он уличной темноты.

Сбегала к соседке. Ванятка тоже не вернулся, но ничего с ними, с детишками, не случилось. Артели в руднике остались. Рудокопы дали зарок, мол, будут работать ударно. Покуда норму втрое не перекроют, на поверхность не выйдут. И детишки с ними, мол, для Бога, Царя и Отечества им на часок-другой задержаться не трудно. Им, детишкам, яблоки дают и молоко сгущенное.

И соседка, и Марья понимали, что часком-другим дело не обойдется, их, часков, уже прошло много больше. Откуда родился зарок, тоже понимали. Но говорили как по писаному, сторожась доноса. Скажи соседка поперек власти, пришлось бы гадать – от сердца она сказала или Марью испытывает. Чтобы не оказаться в сером списке, о черном и думать нечего, пришлось бы на соседку доносить. И наоборот. Зачем терзать и других, и себя, если можно просто говорить, что положено. А чего не положено, не говорить. И без того понятно.