Я думала, что самым болезненным будет именно момент переезда, День Большой Перемены, а потом станет легче. Но адская боль жалости не покидала меня ещё долго и не давала прийти в себя. Иногда, ранним утром, я просыпалась рядом с любимым от острой боли в сердце: меня буквально пронизывала насквозь, сверху вниз, от мозга до пятки, мысль об одиноком, несчастном, плачущем Шурике. Иногда я не выдерживала и плакала, приводя Женю в отчаяние. Ведь он, к моему великому сожалению, неверно понимал эти мои слёзы...

— Ты, наверное, меня не любишь... — с горечью произносил он. — Ты жалеешь о том, что ты со мной? — он спрашивал это с таким страхом и отчаянием, что я начинала реветь уже по этому поводу. Господи, как я ненавидела себя в такие моменты! Всем-то из-за меня плохо!

Я не могла быть счастлива в полной мере, покуда знала, что Шуричку плохо...

Все последние годы после развода с первой женой Женя жил с мамой в большой квартире на Садовом кольце. Его взрослая дочь и внук уже давно обживали прекрасный город Лондон, а Женя работал, создавал своё дело, был одинок; полностью обеспечивал свою старую маму, с которой у него были весьма сложные и драматичные отношения. Я не буду описывать и рассказывать всё то, что любимый поведал мне о своей семье, о том, что происходило в их жизни на протяжении долгих-долгих лет — это не моя тайна и не предназначено ни для чьего внимания. Скажу одно: Женина мать, сейчас уже, к сожалению, покойная, была очень властной женщиной, стремившейся к полному подчинению всех окружающих своей воле. Женя не подчинялся и оттого его отношения с матерью испортились задолго до моего появления в его жизни. Испортились фатально... Но! Если бы все «любовно» относящиеся к своим родителям люди хоть на сотую долю так же заботились о них, как это делал Женя, в мире царила бы сплошная счастливая старость. Женина мама жила так, как хотела, и у неё было абсолютно всё, что нужно и чего желала её душа. Пожалуй, у неё не было лишь любви сына, но, я не уверена, что это было то, без чего она страдала.

Разумеется, с самого начала и речи быть не могло о том, чтобы мы жили все вместе. Именно поэтому Женя купил для нас новую квартиру. Но маму он навещал регулярно, обеспечивая её всем, чего бы она не пожелала. Только чтобы ей было хорошо.

Итак, у меня началась новая жизнь. Пришло время моим родителям узнать обо всём...

Накануне отъезда к Жене я позвонила маме:

— Мам, завтра я уезжаю. Навсегда. К другому.

На том конце провода повисла тишина. Мама, очевидно, никак не могла придумать сходу, что нужно говорить в таких случаях.

— А... ты уверена, что поступаешь правильно? — на всякий случай спросила она.

— Более чем.

— Ну что ж... Даже не знаю, что тебе сказать. Он хоть соображает, что делает?

— Кто?

— Твой сизый голубок.

— Он соображает лучше других.

— А ты?

— И я соображаю, мама. Лучше, чем когда-либо.

— Ну, не знаю, не знаю... — тогда она ещё явно не успела выработать свою позицию и была не готова к разговору.

— А я знаю, — твердо отчеканила я.

Подозреваю, что больше всего мою мать подкосило именно то, что я просто поставила её перед фактом. Возможно, именно этого она мне и не простила. Но в тот момент меня, дуру, волновало совершенно другое.

— Ма, скоро Новый год... Мы с Женей едем в Париж... У меня болит сердце за Шурика, ему очень плохо. Я вас прошу, пожалуйста: Алиса собирается ехать к вам праздновать, пусть он, может, тоже к вам приедет... Чтобы он побыл и с Алиской, и с вами... Как-то его поддержать...

— Не волнуйся. Конечно! — очень быстро ответила мама. — Мы его не оставим, он будет с нами!

Мне б насторожиться тогда, а я преисполнилась благодарности. И чуточку успокоилась. Я слишком заботилась о душевном состоянии оставляемого мужа и ни на секунду не заподозрила подвоха.

...И был рождественский, новогодний Париж... Там вместе с Жениной дочкой и её мужем мы встречали Новый год... И был легкий парижский снег на Елисейских полях, мы с Женей гуляли, в какой-то момент нырнули в кафе погреться, потому что вдруг налетел сумасшедший ветер... А кафе оказалось с «караоке», и мы полчаса, хихикая, слушали французское самодеятельное пение, греясь обжигающим эспрессо... И я всё не верила, что эти чудеса происходят со мной. У меня в душе (в моей больной душе!) творилось что-то совершенно необыкновенное — я была счастлива! Это было такое новое, такое незнакомое прежде чувство, что я захлёбывалась им, и иногда мне даже хотелось плакать, именно плакать от счастья. Теперь я точно знаю, что так бывает, что это самые сладкие слёзы на свете и что нет ничего прекрасней их.

...Мы сидели в «Мулен Руж» и смотрели шоу, звучала моя любимая пиафовская «Жизнь в розовом свете». И опять я ловила себя на мысли: это происходит не со мной. Слишком прекрасно. Слишком я счастлива.

Это было счастье. Теперь я знала, что это такое.

У кого просить руки замужней женщины?