— Неужели тогда писал тот же человек, который творит сейчас гадости? Невероятно!

Сначала я хотела опубликовать кое-что из тех писем, но потом всё-таки пожалела их автора: при всём моём нынешнем негативном отношении к этому человеку, того Шурика мне всё ещё немного жаль, и я не хочу делать ему больно. Хотя нынешний этого вполне заслуживает.

Да, эти письма заставляли меня плакать и чувствовать себя мучительницей человека, который преданно, верно и страстно любит меня. Такие чувства не способствуют ощущению счастья, поверьте...

Чуть ли не каждый день я повторяла попытки навести мосты с мамой и папой: я звонила им, когда была дома одна, и страстно говорила:

— Мамочка, я чувствую себя такой счастливой! Ты себе не представляешь, как нам хорошо вместе! Мне никогда в жизни ещё не было так хорошо. Мы понимаем друг друга с полувздоха, мы говорим на одном языке! С ним так интересно, тебе тоже будет интересно, вот увидишь... Он так много знает, всё на свете читал...

— А откуда у него деньги? — ровным голосом спрашивала мама.

— Деньги? Он заработал, — немного терялась я от подобного «прокурорского» вопроса. — Он издатель, выпускает учебники, детские книги, другие...

— М-да, ну в наше время в нашей стране честно столько заработать... это как-то... — тянула мама.

— Сколько — столько? — недоумевала я.

— Ну вот... слёту квартиру купил, в Париж вы ездили, Алиса говорит — квартира у вас с евроремонтом...

— Ма, не надо так, — она делала мне больно, — не говори таких вещей про него... Он — честный человек, очень порядочный и, поверь, не нуждается в оправдании заработанных своим трудом денег...

— Да я и не требую никаких оправданий, — поспешно уверяла мама. — Ты хотела богатенького, ты его урвала...

...Здесь я не могу не сделать паузу в рассказе, ибо нельзя не сказать об удивительных нестыковках в головах моих родителей. Эти люди буквально преклонялись перед такими персонажами как Березовский, Ходорковский, Гусинский и иже с ними. Они всегда отзывались об этих людях с уважением и даже почтением, называли «гениальными менеджерами», «талантливыми предпринимателями», «людьми цивилизованного мира», «надеждами России». Но если человек не имел таких миллиардов, как эти господа, если не лез в политику и не заявлял о себе громко, а просто тихо делал своё дело и зарабатывал приличные деньги, то такой бизнесмен отчего-то ассоциировался у них, по-видимому, либо с бандитом, либо с гнусным мелким лавочником, воришкой, пройдохой, торгашом и обманщиком. То есть с их точки зрения, Женя был достаточно «богатеньким», чтобы его презирать, подозревать во всех тяжких грехах и отделять от «духовных» людей, но недостаточно «богатеньким», чтобы простить ему все грехи и повесить его портрет рядом с портретами Солженицына и Сахарова. Такая вот «загогулина», как выражался их любимый президент...

— Мама! — кричала я. — Как ты можешь?

— Я могу, — как бы тяжко вздыхала мама. — Потому что я этого не понимаю...

— Чего ты не понимаешь!? — не надо было мне кричать, ох, не надо! Но обида, жестокая обида билась в моей душе, делая очень-очень больно вполне конкретным органам тела — сердцу, печени, животу... И ещё подстёгивало чувство несправедливости всех этих слов, ощущение ужасного непонимания меня, моих чувств самыми близкими и родными людьми — это просто душило, давило на горло, заставляло кровь дико биться в голове и шуметь в ушах Ниагарой.

— Не понимаю, — продолжала мама, — как можно было так вот запросто оставить чудесного Шурика? Как можно было вот так по Интернету найти какого-то мужика с деньгами и уйти к нему, разбив семью?

— Ма, я не любила Шурика давно, я ж пыталась тебе объяснить... Не было уже семьи. Мужика я не искала, я просто спасалась... Мама! Это же целая история, история моей боли! Ты бы хоть поинтересовалась... Это он, Женя, нашёл меня, и это счастье моей жизни. Пойми же ты...

— Не знаю, не знаю... Я, конечно, рада за тебя, наслаждайся своим счастьем, но... — и вот тут мама бухнула то главное, что, видимо, она и хотела мне сообщить всё это время, — НАМ С ОТЦОМ ТЫ НАВСЕГДА ИСПОРТИЛА ЖИЗНЬ.

Я обмерла. Опять слова, после которых... Как же мне жить теперь? Как наслаждаться любовью?

— Чем? Скажи — чем? — я чуть не плакала. — Как я могла своим счастьем испортить вам жизнь? Если бы я осталась с Шуриком, вы были бы счастливы? Счастливы мои несчастьем?

Она не ответила на этот вопрос, быстро и ловко свела всё к её большому страданию из-за Шурика. То есть умело ударила меня в другое больное место — в моё чувство вины. Так что тот разговор тоже кончился ничем, за исключением... За исключением родившейся в результате него новой для меня мысли: моё счастье, моя радость отнюдь не являются голубой мечтой моей матери. Ей нужно, чтобы было так, как нужно ей, а не то, что необходимо для счастья дочери. И это понимание заставило меня страдать опять и снова на старый лад: я — не соответствую маминым чаяниям, я делаю всё время что-то не то. Я — неправильная, нелепая, лишняя, ненужная. Я зря появилась на свет...

Если дочь не нравится, её нужно убить