Читаем Малинче полностью

— Мне не за что тебя прощать. Я не могу простить тебя за то, что благодаря твоему поступку я стала счастливее, чем ты. Ты продала меня, но судьбе было угодно, чтобы я обрела богатство и власть. Я стала женой великого человека, человека нового мира. Ты остаешься с тем, что уходит, что обращается в прах. Твой старый мир на глазах рушится и умирает. Я же обрела новые города, новую веру, новую культуру. Я обрела целый мир, порог которого ты не смеешь переступить. Не бойся ничего и не переживай. Тебя нет в моих снах и нет в моей памяти.

Мать вновь обратилась к ней:

— Я достойна и большего наказания. Никакие горькие слова, никакие упреки не сравнятся с тем, что я сделала, бросив тебя, своего ребенка. И все же — во имя того времени, когда наши жизни были единой жизнью, во имя тех дней, когда ты дышала в моем чреве, когда мои глаза были твоими глаза, а мои руки — твоими руками, я осмелюсь просить тебя о милости. Сжалься над нами — надо мной и твоим братом, пощади нас, даруй нам жизнь, прости нам то, что мы до сих пор не покинули этот мир. Я прошу тебя не как свою дочь, а как госпожу нового мира.

— Твой страх мне непонятен и странен. Я вижу, тебе неведома великая истина. Смерть — это не конец, смерть — это продолжение. Умереть — это значит стать другим, новым, преображенным человеком. Посмотри на меня: видишь, я выжила, пройдя сквозь смерть, которая была уготована мне тобой. Не меня, а саму себя ты бросила в тот день. Не я, но ты обрушила на себя эти страдания. Не я, но ты сама виновна в том, что сейчас слезы душат тебя, а сердце твое разрывается от боли. Ты сама выстроила тюрьму, в которой живешь все эти годы. Я же говорю тебе лишь одно: успокойся. Пусть мир войдет в твою душу. Ни обиды, ни гнева не осталось во мне с того мгновения, когда я вновь увидела тебя. Живи спокойно. Я не причиню вреда ни тебе, ни своему брату. Я сотру из памяти все плохое, что было связано с тобой, все обиды и упреки забудутся, растворятся и исчезнут.

Проговорив эти слова с достоинством и страстью, Малиналли гордо отвернулась от матери и вновь посмотрела на брата. Лицо ее смягчилось, и взглядом, полным нежности, она словно расцеловала потерянного и обретенного брата. Она смогла улыбнуться и лишь после этого, кивнув на прощание брату, повернулась к нему и к матери спиной.

Любая дорога меняет нас, делает нас другими. Лишь после долгого перехода Малиналли смогла изменить тот образ матери, который хранила в душе все эти годы. С каждым шагом боль и обида слабели, уходили из памяти, и Малиналли почувствовала в себе любовь и тепло. Малиналли вдруг ощутила стыд за то, с каким презрением она вела себя при встрече с женщиной, благодаря которой появилась на свет. Теперь она испытывала к ней лишь нежность. Сердцем, душой она простила мать и поняла, что не имеет права упрекать ее, ибо сама пусть не бросила, но оставила, покинула своего ребенка. Он остался без ее тепла, без ее ласковых рук, губ, без материнского взгляда.

Малиналли вспомнила, как отчаянно хватался за ее ноги малыш, которому не исполнилось и года, как этот не умеющий говорить человечек без слов умолял мать остаться с ним. Слезы в его глазах сменялись улыбкой на личике. Когда малыша оторвали от Малиналли, он в отчаянии закричал и зашелся в рыданиях. Немногим спокойнее была и Малиналли. Слезы и стоны душили ее. Вот и сейчас она вспомнила то время, когда они с сыном были неразлучны и — неразлучимы, время, когда он находился в ее чреве, и потом, первые месяцы после рождения, когда она кормила его грудью. Воспоминания Малиналли смешались со слезами, и сердце ее преисполнилось жалости к матери. Как могла она обвинять мать, если сама оказалась способна, пусть даже на время, бросить своего ребенка! Малиналли упрекала себя в том, что пошла наперекор желанию оставаться рядом с сыном. Она сделала это ради того, чтобы быть возле человека, который сумел пробудить в ней вкус к самым утонченным и порочным наслаждениям этой жизни: вкус к власти, желание быть не такой, как все. Стыд и боль волной прокатились по позвоночнику. Этот ужас пронизывал ее изнутри, вымораживая кости, сердце и душу. Малиналли не могла простить себя. С этого мгновения воспоминания о сыне ни на миг не покидали ее. Память о расставании превратилась в кошмар, в навязчивый бред, застилавший ей глаза, в лихорадку, погружавшую ее то в жар, то в холод. В душе ее вспыхнул огонь ненависти. Она ненавидела и презирала себя, но еще больше она ненавидела Кортеса. Горечь и ненависть подавили те чувства, которые она когда-то испытывала к этому человеку. Малиналли готова была бросить камень ему в лицо. Ей хотелось разрушить его образ в своей душе и памяти, хотелось сжечь все воспоминания о том, как он появился в ее жизни, уничтожить его самого, его разум и чувства. Она была бы не прочь увидеть, как его тело, разорванное на куски, бросят с высокой скалы и его унесет ветер.