Читаем Малинче полностью

Малиналли то и дело вздрагивала и открывала глаза. Что было лучше — оставаться в мире кошмарных сновидений или осознавать всю чудовищность реальности, — она и сама не знала. Так повторялось раз за разом — Малиналли то просыпалась, то, измученная усталостью, снова проваливалась в сон, оборачивавшийся кошмаром. Снилось ей одно и то же: девушка становилась в этом сне бабочкой, которая, взлетев высоко в небо, наблюдала сверху за священным танцем, исполняемым у главного храма Теночтитлана знатными горожанами и доблестными воинами. Полностью отдавшиеся этому священнодействию, они впадали в религиозный экстаз. Танцующие выстраивались кругом, и из его центра к небу устремлялся яркий желтый луч. Этот свет, объединявший небеса и землю, вырывал из полумрака тела танцоров — в ярких плюмажах, в самых роскошных нарядах и украшениях. Вдруг — каждый раз совершенно неожиданно — на них словно ниоткуда обрушивался град пуль. Эти пули пронзали грудные клетки собравшихся у храма людей, вырывали из тел сердца, и те, оказавшись в воздухе, превращались в камни, которые уносились в небо. Малиналли в этом полусне-полубреду раз за разом повторяла: «Каменные сердца тоже могут летать».

Всякий раз после того, как она произносила эти слова, перед внутренним взором возникала страшная картина: она видела искалеченное, рассеченное на части тело богини Койольксаукви, вырезанное в камне. Эта богиня, сестра бога Уитцилопочтли, была убита, когда попыталась помешать рождению брата из чрева их матери — Коатликве. В кошмарных видениях Малиналли мертвая, превратившаяся в кучу каменных глыб богиня оживала, ее рассеченные на куски руки и ноги воссоединялись с туловищем, и в следующее мгновение то, что еще недавно казалось разбитой каменной статуей, оборачивалось живой плотью. Тогда Малиналли в забытьи негромко, лишь сама себе, говорила: «Когда камень становится плотью, сердце превращается в камень».

Каменные сердца, словно дождавшись, чтобы их вспомнили и позвали, летели прямо в лицо. Многие из них разрывались на части, заливая все вокруг себя кровью. Другие же обрушивались на Моктесуму, будто каменный град. Несколько мгновений — и великий император оказывался погребен под грудой камней. Крылья бабочки-Малиналли, пропитавшиеся кровью, тяжелели и отказывались держать ее на лету. Как она ни сопротивлялась, как ни напрягала последние силы, крылья, вместо того чтобы держать Малиналли в воздухе, камнем — да, камнем — тянули ее вниз. Ударившись о землю, она превращалась в одного из тех, кто танцевал священный танец. Вместе с другими обреченными она пыталась убежать от пуль и от каменного града. Она бежала прямо по трупам, по отрубленным головам и рукам, пыталась подняться на стену, окружающую площадь, но каждый раз срывалась и падала. Слишком скользкими оказывались камни, из которых была сложена эта стена и которыми была вымощена площадь. Скользкими же они были от крови, не только заполнившей все щели между ними, но и, казалось, насквозь пропитавшей их. Малиналли хотела кричать, хотела просить богов о милости и помощи, но не могла разомкнуть губ, не могла издать ни звука. Обернувшись, она беспомощно смотрела, как вырастает курган из каменных сердец над погребенным в кровавой могиле Моктесумой. В следующий миг стая стальных клинков устремлялась к груди Малиналли. Они вонзались в ее сердце, и из него, разорванного на мелкие кусочки, вылетало облако перепачканных кровью перьев. Малиналли в ужасе открывала глаза и понимала, что все это — сон, сон, от которого перехватывает дыхание, сжимается сердце и выступают слезы на глазах.

Открывать глаза? Зачем? Кошмар все равно не кончится. Малиналли шла и не шла. Видела и не видела. Говорила и не говорила. Она была — и в то же время ее уже не было. Она не присутствовала при трагических событиях в Теночтитлане, но приняла их так близко к сердцу, словно опять оказалась свидетельницей кровавой бойни. Она не видела, что там происходило, не слышала криков, но разум ее отказывался принимать настоящее. Слишком живо было в нем прошлое.

В Теночтитлан она возвращалась словно во сне. Обратный путь часть отряда проделала по озеру Текскоко. Каноэ, в котором плыла Малиналли, неслышно скользило по воде. На этот раз никто не вышел встречать чужестранцев. Не было ни торжественного приема, ни почетного эскорта, ни толпы любопытных горожан — все они погибли. Со дня устроенной испанцами резни прошел уже месяц, но до сих пор в воздухе пахло смертью. Чем ближе Кортес и его люди подходили к центру города, тем сердце Малиналли больнее било ее изнутри, тем быстрее бежала эта боль по ее венам. Чтобы заглушить эту боль, Малиналли закрывала глаза и старалась не думать — не думать ни о чем. Она не хотела видеть, во что превратился величественный город. Еще больше она хотела оттянуть то мгновение, когда ей придется признать, что катастрофа, которой она больше всего боялась, все же произошла.