– Что… – только и успеваю сказать я, когда в нескольких футах перед нами пол по всей ширине чердака обрушивается вниз в снопе искр и черного дыма. Пламя мгновенно вырывается из провала, жадно глотая свежий воздух и устремляясь к крыше, голодное, смертоносное и неудержимое.

Дэвид поворачивает голову, и наши взгляды встречаются. Он ничего не говорит, но ему и не нужно. Я все понимаю без слов.

В его взгляде я читаю, что ему жаль.

<p>59</p>

Я не знаю, что делать. Не знаю, что сказать остальным, как утешить их. Но знаю, что здесь, на чердаке, который заполняется дымом и огнем, нам оставаться нельзя.

Должен быть другой выход.

– Нам нужно вернуться и спуститься вниз! – кричу я, стараясь заглушить треск горящего дерева. Снизу доносятся звуки пожара, жадно пожирающего мебель. Я не дожидаюсь согласия Дэвида, в густых клубах дыма на меня начинает накатывать паника. Я поворачиваю назад, делаю два шага.

И останавливаюсь.

О нет.

Бартоломью поднялся на чердак, его сгорбленная тень загораживает нам путь к люку. Он словно Цербер, охраняющий вход в царство Аида. В открытом проеме люка мерцают красные и оранжевые пульсирующие отсветы пламени; клубы дыма вихрем закручиваются за его спиной. Он улыбается, обнажая черные зубы. Глаза у него красные, как угли.

– Привет, Питер, – говорит он и поднимает в руке серебреный нож, украшенный резьбой. И нацеливает его мне в сердце. – Кажется, мальчики, плохи ваши дела.

Я делаю шаг вперед, стараясь не смотреть на лезвие, не видеть его ужасных глаз.

– Уйди с дороги, Бартоломью. – Я пытаюсь придать голосу внушительность, но дар божественной власти столь же мимолетен, сколь и ненадежен.

Это то, чему нужно учиться, полагаю. Это требует времени. Вырабатывать уверенный голос человека, который знает, что правильно, а что нет. Который знает, как лучше поступить. Но сейчас я снова становлюсь самим собой. Задиристым мальчишкой. Дешевой имитацией спасителя.

– Я сказал уйди, черт тебя возьми! – Я делаю на него еще один шаг, и, к моему удовлетворению, он отшатывается. – Убирайся с дороги или я сам тебя уберу, кровожадный ублюдок!

Удивленно округлив глаза, Бартоломью смеется. Он уже взял себя в руки и делает полшага вперед.

Я чувствую, как чья-то рука легонько упирается мне в спину.

Байрон говорит спокойно, но от его слов я паникую еще больше.

– Здесь становится слишком жарко, Питер. Дай я с ним разберусь, – говорит он и пытается меня обойти.

Шагнув в сторону, я загораживаю ему путь.

Времени и пространства становится все меньше.

– Ну же, Питер, – подзуживает Бартоломью. Он больше не смеется. Он рычит. Он принял устойчивую позу, отвел нож в сторону и дразнит меня.

Бросает мне вызов.

– Иди сюда и встретишься со своим Богом!

Я бросаюсь вперед, надеясь застать его врасплох. Я бегу прямо на него – два шага, три – и тянусь одной рукой к ножу, а другой к его горлу. На мгновение мне кажется, что я схватил его. Он дрогнул. Его глаза расширяются.

И вдруг он ловко наклоняется, так быстро, что я едва замечаю его движение.

Вместо его руки, держащей нож, я хватаю воздух.

Я пытаюсь схватить его за горло, но он низко нагибается.

А затем рывком разгибается.

Боль в сто раз сильнее, чем я мог себе представить. Острое лезвие легко входит мне в живот. Я чувствую, как оно пронзает ткани и внутренности, погружаясь все глубже.

Его горячее дыхание вливается мне в ухо, словно яд.

– Знаешь, ты был прав. Насчет меня, насчет нас, – говорит он, и я чувствую, как лезвие выскальзывает из тела. Я инстинктивно закрываю рану рукой, и кровь, словно теплая вода, просачивается между пальцев. Он говорит торопливо, радостно. – Ты думаешь, что ты святой, что Бог придал тебе силы, но ты ничто. Ты ничтожный мальчишка, играющий в священника. – Он целует меня в щеку, и я почти физически ощущаю возле уха его улыбку, сочащуюся жгучей ненавистью. – И вот, Питер, настал твой черед умирать. Но сначала ты увидишь, как я убью их всех до единого.

Он отходит от меня, и я падаю на колени, жадно хватая ртом воздух.

– Питер!

Я не знаю, кто выкрикивает мое имя. В ушах стоит гул, как будто в сознании открылась дыра и через нее вливается, наполняя меня, черный океан смерти.

– Господи, помоги мне, – бормочу я и с трудом поворачиваю голову. Бартоломью обходит меня, держа в руке нож, с которого стекает моя кровь.

Мои оставшиеся братья жмутся друг к другу. Байрон и Дэвид стоят плечом к плечу, загородив собой малышей. Я знаю, они будут сражаться. Но не выживут.

Никто из них не выживет.

Я смотрю Бартоломью в спину и вижу черный дым, поднимающийся от его тела, который не имеет ничего общего с земным пламенем. Это зло тлеет внутри него. Зловоние демона просачивается сквозь его плоть.

Мысли путаются, и гул в ушах затихает. Я слышу лишь стук своего сердца. Пульсирующий стук наполняет голову. Я представляю, как сердце качает все больше крови по венам и все больше крови из меня вытекает. Оно пытается спасти меня и тем самым убивает.

Я куда-то переношусь.

Я больше не на чердаке.