Бартоломью открывает глаза и встречается со мной взглядом, на долю секунды я замечаю, как что-то другое смотрит на меня. Что-то непостижимое.

А потом оно исчезает. Рядом со мной только Бартоломью. Он испускает тяжелый вздох, и мне кажется, что его тело сдувается.

– Да, – говорит он. – На этот раз.

Я не знаю, что еще сказать, и просто лежу рядом. Кладу свободную руку ему на голову. Он начинает плакать, и, пока в его теле еще теплится жизнь, я слышу каждый его хриплый вдох.

– Прости меня, – наконец хрипит он. Крепко сжимает мою руку, еле слышно выговорив: – Отпусти мне грехи, Питер.

Я киваю, закрываю глаза и произношу слова, которые в нашей религии отпускают грехи тем, кто просит об этом. Я делаю это как сосуд Божий, как слуга духа, чтобы очистить свет, который у всех нас внутри, и высвободить тяжесть наших поступков – как добрых, так и злых – из этого бесконечного пространства, заключенного в каждом.

Когда я убираю руку с его головы, его открытые глаза застывают, обугленные губы прижаты к половицам. Он больше не двигается.

В следующее мгновение чьи-то руки крепко хватают меня за плечи и тащат сквозь языки пламени. Последнее, что я вижу, оглянувшись на Бартоломью, – как вспыхивают его волосы.

<p>60</p>

Наш побег проходит как в тумане.

Дэвид вытаскивает меня из самого пекла в дальний конец спальни, где с потолка все еще свисает лестница, словно деревянный язык, высунутый из наполненного дымом чердака.

После того как я рухнул вниз, все они тоже спустились с чердака. Дэвид укутался в одеяло с одной из уцелевших коек, добрался до меня и вытянул из огня.

Он что-то кричит мне в ухо.

– Питер, снег! Он смягчит падение. Доверься мне!

Мне помогают подняться на ноги. Весь мир вокруг объят пламенем. Жара стоит невыносимая. Я ничего не вижу, не могу дышать. Передо мной прямоугольник из клубящегося дыма и снегопада, оконное стекло полностью выбито. Я в ужасе вижу, как Байрон вскакивает на подоконник, в последний раз оглядывается и прыгает вниз.

– Прямо под окном огромный сугроб! Если нам повезет, мы только ноги переломаем! – Дэвид продолжает кричать и тянуть меня сквозь дым. Не представляю, как он еще может дышать, откуда он берет силы. Но я рад этому.

– Сначала ты, – говорит он и толкает меня к оконному проему.

Я смотрю вниз.

До земли далеко. Двадцать футов, не меньше.

– Подогни ноги, когда будешь падать, и постарайся приземлиться в сугроб, чтобы смягчить удар о землю.

Холодный воздух из открытого окна пощечиной бьет меня по лицу, и у меня перехватывает дыхание. Я вижу встревоженные лица, наблюдающие за мной, всем не терпится вырваться на свободу. Я хочу что-то сказать, подбодрить их, но тут меня толкают в спину, и я падаю в ночь.

Я снова лечу, но на этот раз не в огонь, а на землю.

Байрон, дурень, тянет ко мне руки, словно хочет поймать.

На полпути к земле я делаю даже лучше, чем советовал Дэвид: расслабляюсь, поворачиваюсь лицом к звездам и расставляю руки в стороны.

Когда я ударяюсь о землю, то не чувствую боли.

То ли я удачно приземлился, то ли умер.

<p>61</p>

Меня оттаскивают от места падения. Когда меня отпускают, я плюхаюсь на спину в снег и смотрю, как Дэвид помогает последним из выживших выпрыгнуть из окна. Байрон пытается подгрести как можно больше снега в то место, где мы с ним приземлились, взбивая сугроб, как подушку. Когда он видит, что снега достаточно, он кричит Дэвиду, и тот выталкивает в окно Финнегана, затем Томаса. Сразу за ним следует Тимоти, который падает с громким ревом. Его храбрость вызывает у меня улыбку.

Последним прыгает Дэвид, и, по иронии судьбы, он единственный получает травму, подвернув лодыжку.

Байрон обматывает вокруг моей талии порванную простыню и так туго перетягивает рану на животе, что я едва могу дышать. Но боль притупляется, и кровь уже не хлещет.

– Ты можешь идти? – спрашивает Дэвид, помогая мне подняться. Он смотрит на мой живот – сам я не осмеливался на него смотреть после того, как Байрон меня перевязал, – и поднимает взгляд на лицо.

– Могу, – отвечаю я, хотя и не уверен в этом, но выбора у меня нет.

Здесь я умирать не собираюсь.

– А ты? – спрашиваю я.

Он смеется и берет меня под руку.

– Я готов пройти сотню миль, если потребуется, – отвечает он, и я ему верю.

Вшестером мы отходим на безопасное расстояние от приюта и поднимаемся по пологому склону. Только после этого мы оборачиваемся и смотрим, как пламя поглощает приют Святого Винсента.

Мы видим, как горит наше детство. Со мной это происходит во второй раз.

На улице холодно, но я думал, будет хуже. Снегопад почти прекратился, ветер хотя и сильный, но терпимый.

Я прислонился к голому стволу дерева, рядом со мной встал Дэвид. Деревья на склоне холма достаточно далеко от пожара, они переживут эту зиму. А может, еще сотни зим.

– Это место… – говорит он и тоже прислоняется к дереву, коснувшись моего плеча. – Для меня это был ад.

Я смотрю на его залитый оранжевым светом профиль. Его взгляд устремлен – готов поклясться, с удовольствием, – на пылающий сиротский приют.