– Прости, – говорит он и поворачивается к Питеру, грустно улыбаясь. – Будем молиться о них. И о нас. – Эндрю кладет руку Питеру на плечо. – Теперь мы знаем, что чувствовал Даниил, готовясь войти в ров со львами.

Питер улыбается.

– Для него все хорошо закончилось.

– Это правда, сын мой. Ладно… пошли.

Эндрю и Питер бредут по снегу обратно в приют. Они проходят всего несколько шагов, когда Питер хватает Эндрю за руку.

– В чем дело?

Питер смотрит в сторону полей.

– Бен и Бартоломью, – говорит он. – Наверное, они все еще там.

Эндрю пытается вспомнить, кто входил в здание приюта. Был ли среди них Бартоломью? Он смотрит на оставленные ими следы: размытая серая линия, пересекающая белое полотно неровная вереница шагов, ведущая от люка над ямой ко входу в приют.

– Думаю, они шли оттуда, Питер. Но давай проверим. Только быстро.

Они бегут к яме. Эндрю смотрит по сторонам – на двери приюта, на поля, на амбар. Он не хочет, чтобы их снова застали врасплох.

Каким бы верующим он ни был, у него нет желания умирать в ближайшее время.

Они добегают до деревянного настила. Снег вокруг утоптан множеством ног.

– Что здесь произошло? – спрашивает Питер, но Эндрю не знает, что ответить.

Он встает на колени, поднимает дверь люка и вглядывается в темноту.

И ничего не видит.

– Есть кто?! – кричит он достаточно громко, чтобы его услышали те, кто мог находиться внизу, но не настолько, чтобы потревожить тех, кто зашел в приют.

Они ждут ответа, но внизу лишь полная тьма, безмолвная, как смерть.

– Наверное, они пришли сюда, чтобы вытащить мальчиков, – говорит Питер, и Эндрю с ним соглашается.

Хотя он с трудом верит, что Бен встал бы на сторону убийц, но в последнее время произошло слишком много странностей, и не ему судить о том, что могли или не могли сделать дети, которых он так нежно любит. Или, по крайней мере, когда-то любил.

– Что ж, сейчас здесь никого нет. Пошли, нам лучше не попадаться им на глаза.

Питер наклоняется и начинает закрывать крышку люка.

Он замирает.

– В чем дело? – спрашивает Эндрю.

Спустя мгновение Питер захлопывает дверь.

– Ничего, – говорит он. – Мне показалось, что я что-то увидел в темноте. Но я ошибся.

Эндрю кивает, зная, что теперь уже все равно, ошибся он или нет. Если кто-то и был там, внизу, он не двигался и не звал на помощь.

Больше нет.

<p>43</p>

Угрюмо и покорно Джонсон наблюдает за тем, как Бартоломью пытается открыть крепкую деревянную дверь.

Он мог бы сказать мальчику, что Пул, скорее всего, закрылся на железный засов, но с того момента, как он выбрался из дыры, ему трудно подобрать нужные слова. Громкое жужжание в голове – черное облако насекомых (теперь он представляет их себе в виде жирных черных мух), роящихся у него за глазами и между ушами, – заглушает все остальное: все мысли, все воспоминания. Зрение и слух у него почти не пострадали, но речь дается ему с большим трудом. Словно ему приходится поднимать огромные мешки с песком со дна водоема.

– Брат Джонсон, – приказным тоном говорит Бартоломью.

Он знает, что должен сделать. Мухи дают ему указания, настолько четкие и не терпящие возражений, словно исходят от самого Господа.

Бартоломью отходит в сторону, а Джонсон делает шаг назад и ударяет ногой дверь в том месте, где с противоположной стороны находится засов. Защелка, удерживающая засов, вылетает из рамы. Дверь вваливается внутрь, щепки летят во все стороны. Раздается крик старика.

Мальчики вереницей влетают в комнату, словно нетерпеливая змея, вползающая в дыру в стене, чтобы полакомиться спящим внутри аппетитным младенцем.

Пул лежит в своей постели, той самой, на которой всего несколько ночей назад умер Пол Бейкер. Когда Джонсон входит, священник приподнимается на локте, вытаращив глаза от страха и возмущения.

– В чем дело? Убирайтесь!

Джонсон не хочет смотреть на Пула. Не хочет видеть, как он будет потрясен и разочарован, когда он поймет, что его предали. Поэтому Джонсон проходит вперед и забивается в дальний угол, свесив голову на грудь, волосы падают ему на лицо. Жужжание в голове усиливается. Он прижимает ладони к глазам, чтобы насекомые не вылетели.

– Джонсон? Джонсон! – визжит Пул. – Что ты делаешь?

Но Джонсон не отвечает. Он слышит слова, но не утруждает себя тем, чтобы доискиваться их смысла. Вместо этого он сосредотачивается на жужжании в голове. На приказах.

Он растворяется в рое насекомых, позволяет своему телу расслабиться.

– Как мы себя чувствуем, отец Пул? – спрашивает Бартоломью. Остальные мальчики, всего их семеро, фыркают. Здесь большая часть тех, кто взбунтовался. Воплощение того, что зло принесло в маленький сиротский приют.

Но есть кое-что еще.

Как и Джонсон, каждый из мальчиков получил определенные указания. У каждого своя задача.

– Ваша нога плохо выглядит, отец Пул, – неодобрительно говорит Бартоломью. – Похоже, рана глубокая.

Против воли и вопреки рою в голове, Джонсон осмеливается поднять глаза. Он хочет видеть, как кто-то командует Иеремией Пулом, как кто-то унижает этого человека так же, как он унижал Джонсона на протяжении стольких лет.