Он задувает лампу и ставит ее на пол у выхода. Не закрывая за собой двери, Джонсон выходит на свежий дневной воздух, крошечная фигурка под вечным куполом бледного неба. Ветер дует ему в лицо, он смотрит вдаль – где-то там ферма Хилла, а еще дальше – город. Дорогу замело снегом, но он знает куда идти.

Сначала расскажу Пулу о том, что случилось с лошадьми, потом пойду. Надену хорошие сапоги. И шапку. Потом пойду. И приведу помощь.

Приняв решение, он возвращается в приют.

И вдруг слышит голос.

– Помогите!

Тихий. Очень тихий. Словно сам ветер молит о помощи…

Джонсон растерянно оглядывается, но не видит ничего, кроме снега.

Он смотрит на амбар, но никого не видит. У распахнутых настежь дверей приюта тоже никого нет.

– Спасите нас!

И наконец до него доходит.

Господи Иисусе…

Яма.

Дети.

Он совсем о них забыл. Из-за поминальной службы и последующих ужасных событий он просто забыл о двух мальчиках, которые почти целый день сидят в яме, на холоде.

Он бредет по снегу к яме, кружащиеся хлопья застилают ему обзор. Он не может ее найти. Весь чертов двор покрыт слоем снега по меньшей мере в фут толщиной, ветер усиливается, хлопья уже не падают на землю, а летят во все стороны, залепляют глаза. Его щеки и уши обжигает дыхание метели.

– Мальчики! – кричит он. – Мальчики! Подайте голос!

Несколько секунд не слышно ничего, кроме завывания ветра.

Потом:

– Мы здесь! Помогите!

Джонсон делает несколько шагов вперед, оборачивается, смотрит на амбар, на забор, отделяющий дорогу от поля, пытаясь сориентироваться.

Впереди. Яма должна быть впереди.

Он идет вперед, спотыкается и падает на одно колено. Прислушивается.

– Мальчики! Кричите громче!

– Здесь! – раздается голос откуда-то снизу. – Брат Джонсон! С Беном что-то не так!

Бартоломью.

Джонсон делает три гигантских шага, и его нога утопает в снегу почти до колена. Он чувствует деревянный настил под ногами.

– Мальчики!

Теперь голос звучит отчетливо, приглушенный лишь несколькими футами снега. Прямо под ним.

– Джонсон! Вытащите нас отсюда! Мы замерзаем! Бен болен. Я думаю…

Джонсон начинает отгребать снег. Он находит веревку, видит очертания двери, закрывающей люк.

– …думаю, он умирает!

– Сейчас, сейчас! – Он нащупывает металлическую ручку люка и рывком тянет ее на себя. В толстом снежном покрывале открывается черный как смоль квадрат. Он встает на четвереньки, наклоняет голову, вглядывается в темноту, ищет признаки жизни. – Мальчики?

– Джонсон? Вы нас видите? Мы здесь!

Джонсон наклоняется ниже, его голова теперь на одном уровне с деревянным настилом. Он не видит ничего, кроме темноты и плотно утрамбованной почвы.

– Бартоломью?

В ответ раздается шепот, так близко к его уху, что он чувствует холодное дыхание на шее.

– Я здесь.

Кто-то сильный хватает Джонсона за грудки и затаскивает сквозь люк в холодную тьму.

* * *

Из окон приюта открывается унылый бесцветный вид. Пустой двор окутан дымкой кружащегося снега.

Ветер свистит и шепчет, поет одному ему понятную песнь.

Голые деревья трещат и тянут ветви к небу, покоряясь надвигающейся буре.

Невидящее око солнца – холодный белый диск на скорбном небе.

Никаких признаков жизни.

<p>39</p>

Нам с Дэвидом кое-как удается успокоить почти всех детей.

Сложнее всего было с Финнеганом.

В конце концов он просто сел на свою кровать, скрестив ноги, и уставился на дверь. Словно ждал, что друг материализуется. Остальные дети очень взвинчены, но не до истерики. Некоторым, я бы сказал, это даже нравится. Как будто эти убийства – это какая-то игра.

Когда все более-менее успокоились, мы пересчитываем детей.

Четырнадцать мальчиков.

– Скольких не хватает?

– Восемнадцати, – говорю я, мысленно пытаясь прикинуть, кто погиб, а кто выжил.

Кто прячется за дверьми, замышляя еще убийства?

Бен и Бартоломью, вспоминаю я, испытывая чувство вины, все еще в яме. Они все пропустили. Может, еще кто-нибудь отстал от нас и спрятался? Пытался сбежать? Мы не можем знать, но это важно.

– Где сейчас Пул? – взволнованно шепчет Дэвид, ему так же страшно, как и мне. – Или Эндрю? Где эти чертовы взрослые?

Я качаю головой. Взрослые… или то, что от них осталось.

– Если Уайт действительно мертв, то у нас очень большая проблема.

– И какая?

– Взрослых слишком мало. Так что нам самим придется разбираться с ними.

– К черту все это, – не выдерживает Дэвид, кипя от раздражения. – Я еще ребенок. И ты тоже. – Он указывает на комнату. – И все они. Пусть священники сами разбираются.

Священники. Я обещал Эндрю, что вернусь, я должен ему помочь… Но я не в лучшем состоянии, я не знаю, что делать. Кому можно доверять? Что, если в коридоре или внизу еще остались мальчики? Они все заодно с убийцами? Неужели мы всего лишь ягнята, ожидающие заклания?

– Кто из ребят точно… опасен? – спрашиваю я, пропустив мимо ушей слова Дэвида. Я специально говорю тише, чтобы не напугать остальных.

Дэвид задумывается.