Но больше ничего странного я не вижу, кроме разве что упавшего креста. Он все еще стоит, печальный и оскорбленный, у дальней стены.

В остальном все как всегда. Обычно и, честно говоря, скучно.

Я решаю, что лучше всего сейчас одеться, сходить в уборную, что давно пора было сделать, а потом подумать, как всех накормить. Если вести себя как обычно, заняться конкретными делами, это поможет успокоить разгулявшиеся нервы.

Почувствовав себя лучше, я возвращаюсь к своей кровати и комоду, слегка злясь на себя за то, что позволил Дэвиду так меня растревожить…

И тут двери спальни открываются. На пороге с угрюмым видом стоит Джонсон.

Рядом с ним Бартоломью.

Вблизи я понимаю, что Бартоломью выглядит гораздо хуже, чем казалось через окно. Он бледен, как привидение, и заметно дрожит. Его одежда в грязи. Манжеты его брюк промокли от снега и почернели от грязи, и я уверен, что его ботинки и носки в таком же плачевном состоянии.

При их появлении в комнате воцаряется тишина, как будто все затаили дыхание.

Джонсон легонько вталкивает Бартоломью в комнату, отворачивается, скривив гримасу, и закрывает двери. Бартоломью быстро обводит взглядом спальню, затем, не говоря ни слова, подходит прямо к своей койке, откидывает покрывало и укладывается, не снимая заляпанные грязью ботинки и грязную мокрую одежду. Он натягивает одеяло на голову и лежит неподвино.

Через несколько ударов сердца дети снова начинают двигаться и разговаривать. Ход времени возобновляется.

– Все лучше и лучше, – говорит Дэвид.

Я поворачиваюсь к нему, но он прячется за своим журналом. Впервые я обращаю внимание на эту деталь обложки: на картине изображен человек, который, прикрываясь металлическим экраном, фотографирует пылающее сердце действующего вулкана – извержение ярко-красной лавы с черными прожилками. Человек за экраном кажется маленьким и ошеломленным.

Наверное, так выглядит ад.

<p>16</p>

Боже, я ненавижу мессу, – думает Дэвид, сидя в дальнем конце маленькой часовни; от скуки у него слипаются глаза, он отчаянно ждет окончания проповеди.

В часовне собрались все мальчики, они толкают друг друга локтями, дергают себя за уши, ковыряют в носу и ерзают на жестких деревянных скамейках, с которых нельзя вставать. Пул, как обычно, продолжает монотонно бубнить, и Дэвид едва сдерживается, чтобы не лечь на скамейку и не закрыть глаза.

Странности предыдущего дня и предшествовавшей ему ночи, похоже, выбили всех из колеи. Включая священников. Вчера не было ни работы в поле, ни уроков. Дэвид не может вспомнить, когда в последний раз у него был свободный день и он мог ничего не делать, кроме как слоняться по спальне, читать журнал, дремать после обеда. Это было чудесно, но в то же время странно. Нарушение распорядка дня было похоже на то, как в моторе лопается какая-то шестеренка, из-за чего страдает настройка всего механизма и кажется, что все немного разладилось.

Ко всему прочему, половина мальчиков ведут себя как лунатики. Совершенно непонятно, почему за одну ночь некоторые ребята неузнаваемо изменились, но сколько он ни пытался вчера поговорить об этом с Питером, у него ничего не вышло. Бедолага продолжает искать рациональные объяснения даже после того, как Дэвид рассказал ему о могиле.

Дэвид решил воспользоваться неожиданной свободой и среди дня отправился на прогулку, где решил взглянуть на свежевырытую могилу таинственного мертвеца. Несколько извращенное желание, он это понимал. Снег почти на всем кладбище растаял. Свежий дерн на новой могиле было легко заметить.

При одном взгляде на могилу у Дэвида перехватило дыхание.

– И что с ней не так? – спросил Питер, выслушав рассказ Дэвида во время обеда. Сегодня они сидели за одним столом.

– Трава в том месте, где его похоронили… она мертвая, Питер. Не просто завяла или стала коричневой от холода… Она вся сухая и черная… мертвая. – Он замолчал, пытаясь подобрать слова. – Словно выжженая.

Питер усмехнулся, как и другие мальчики за столом. Дэвида раздражало, что они ему не верят, но радовало, что рядом с ним те, кому он по-прежнему может доверять. Мальчики, которые все еще вели себя как обычно. Бэзил, например. Маленький засранец был той еще занозой, но Дэвиду он нравился. Он казался таким беспомощным и, вероятно, не выжил бы, если бы Дэвид время от времени не помогал ему. Слишком болезненный, слишком тощий. Хотя умный. В будущем из него вырастет тот еще охломон, и Дэвид решил, что этому старому курятнику еще один лис не помешает.

За одним столом с ним сидел также хрупкий Бен, мягкий, как хлебное тесто, глаза у него вечно на мокром месте. Еще Джеймс, хороший малый, преданный и всегда готовый помочь. И, конечно, Тимоти, которого Дэвид считал занудой, но парень большую часть времени держал свой заикающийся рот на замке, чему Дэвид был только рад.