И тут раздался громкий смех, похожий на хриплое карканье вороны, и все повернули голову. За одним из столиков, вцепившись в край своего стула, сидел и оглушительно гоготал Сальвадор Дали.

Наши взгляды встретились, и я ему подмигнула.

* * *

Весной 1936 года на выборах во Франции победила левая коалиция, Народный фронт. Новый премьер, лидер социалистической партии, был евреем, и все газеты сразу завопили: «Франция под пятой евреев!»

После смерти Ириба я совсем перестала интересоваться политикой. Слышала, как и многие, и читала в газетах (как немногие) о том, что Гитлер мертвой хваткой вцепился в Германию, подмял ее под себя, о его речах, в которых он обличал марксизм и страшную еврейскую чуму, обрушившуюся на Европу, но внимания на это почти не обращала.

Но это длилось не очень долго. Беспорядки скоро достигли своей цели. Весной рабочий класс объявил самую крупную забастовку, Франция такой еще не видела, все бросали работу и толпами валили на улицы. Зараза распространялась все шире. Однажды утром я, направляясь к своему ателье, пересекла Вандомскую площадь и увидела, что вход в ателье перекрыт, швеи и продавщицы заблокировали двери и под вспышки фотокамер позируют перед репортерами. Внутрь меня не пустили, отказались открыть двери, все скандировали какой-то дурацкий лозунг, который долго еще звенел в моих ушах, а обрадованные репортеры набросились уже на меня. Я бежала обратно в «Риц», в ярости позвонила своему адвокату, пригрозив уволить всех поголовно.

Рене посоветовал не психовать и вести себя осторожней. Потерпев фиаско с Вертхаймерами, он призывал к сдержанности, предлагал устроить встречу с работницами, чтобы выслушать их жалобы.

— Какая встреча?! — вскричала я. — Да я просто закрою ателье, и все. Я всю жизнь работала как вол, чтобы получить все, что имею. С какой стати я стану отдавать им то, что они не заработали?

С таким же успехом можно было бы кричать в пустыне. Прошло несколько дней забастовки, новый премьер-министр подписал соглашение, уступив рабочим по всем пунктам их требований, как я и предсказывала. Народ высыпал на улицы праздновать победу. Будучи отрезанной от моего собственного ателье, я уволила триста человек персонала. Уволила бы еще больше, если бы Рене не посоветовал смягчиться, иначе моему бизнесу будет нанесен непоправимый ущерб. Другие модельеры, отказавшиеся подчиниться закону, придя на работу, нашли свои ателье пустыми.

Я послушалась Рене, поскольку другого выбора у меня не было. Но я еще более ужесточила строгие правила, в течение тридцати лет обеспечивавшие мне успех. Всем, кто остался работать, я довела до сведения, что за малейшее нарушение, малейшее опоздание или нерадивость я буду строго взыскивать.

Достаточно я их баловала. Теперь не будет никаких поблажек.

* * *

1937 год стремительно сменился 1938-м.

«Ла Пауза» стала моей тихой гаванью, заменила мне вечерний прием седола, седативного препарата. Бессонница вернулась ко мне еще в более сильной форме, и теперь я уже не могла уснуть, не приняв дозу. Мися сопровождала меня в тайных поездках в Швейцарию, где можно было купить наркотики без рецепта. Я отказывалась признавать зависимость, даже когда своими глазами увидела ужасающие результаты этой пагубной привычки: юная любовница Жожо Серта погибла от прогрессирующего туберкулеза, вызванного рабской зависимостью от морфина.

Растущий страх перед экономической нестабильностью побуждал богатых людей переводить свои активы в другие страны, Банк Франции терял миллионы, а Народному фронту это угрожало потерей власти. В Испании жестокая гражданская война привела к исходу за границу многих тысяч беженцев; в Англии король Эдуард отрекся от престола, чтобы вступить в брак с разведенной Уоллис Симпсон. Я послала этой блистательной паре подарок, а Черчиллю письмо, в котором пыталась утешить его, поскольку именно он составлял проект речи об отречении и очень горевал по этому поводу, и пригласила приехать на отдых в «Ла Паузу».

В «Ла Паузе» в то последнее лето Черчилль пребывал в мрачном, меланхолическом настроении, которое он называл «тоска зеленая», и единственное утешение находил в писательстве и акварельной живописи. За этими занятиями он провел на моей вилле не одну неделю, а мы с его женой всячески заботились, чтобы ему никто не мешал, и качали головой, рассуждая о романе короля с этой Симпсон, поставившем всю Англию на уши. Перед самым отъездом Черчилль подошел ко мне и отвел в сторонку:

— Советую вам как можно скорее покинуть Европу, Коко. Боюсь, не сегодня завтра разразится война.

Но как и весь остальной мир, я не приняла его предостережения во внимание.

7

Как же мы допустили столь ужасную катастрофу? В общем-то, тут все довольно просто. Так часто бывает: ждешь опасность с парадного входа, а она подкрадывается через задний — и ни одна душа, кроме Черчилля, этого не видела.